Ари, находясь в своей теплице, ловила эти слухи, как ловят сквозняк в запертой комнате. Запах земли и трав, обычно успокаивающий, теперь казался ей запахом тревоги. Она видела, как мимо окон проносились бледные, испуганные служанки. Она не знала деталей, но понимала главное: сердце этого огромного механизма под названием «дворец» начало сбиваться с ритма, и эта аритмия отзывалась ледяным эхом в ее собственной груди.

— Его Величество не спит, — шептались служанки, передавая друг другу серебряный поднос с нетронутым ужином. — Его видели в третью стражу у Западного павильона. Один. Без свиты. Говорят, он разговаривал с портретом покойного отца.

— Сегодня он в гневе разбил нефритовую печать, — с ужасом сообщал младший чиновник. — В его глаза… не было смысла, только ярость. И… страх.

— Он ничего не ест, — с отчаянием говорил главный евнух. — Подозревает яд в каждом блюде. Говорит, что чувствует вкус меди и полыни.

Ари видела последствия этого кризиса на лицах придворных. Высокомерные сановники ходили, опустив головы, будто невидимая тяжесть давила им на затылки. Лекари, включая самого Пака Мун Сона, сновали по дворцу с озабоченными лицами, но в их глазах читалась растерянность.

Их наука, такая громоздкая и уверенная, давала сбой, и они, как корабельщики без карт, метались в бушующем море императорской болезни. Они пускали в ход все средства, но императору не становилось лучше. Напротив, его подозрения росли. Лекарь Пак, теряя почву под ногами, все чаще ссылался на «происки злых духов», что лишь усиливало паранойю Ли Хёна, превращая его покои из места отдыха в поле битвы с невидимым врагом.

Прогуливаясь по саду, она украдкой наблюдала за Лекарем Паком и его свитой. Она видела, как они несут в покои императора все новые и новые отвары. По запаху, доносившемуся из котлов, и по обрывкам фраз она понимала: они лечили «огонь в печени», «холод в селезенке», «застой ци». Они били по абстрактным мишеням, не видя корня проблемы.

«Бессонница. Панические атаки. Паранойя, — сжималось ее сердце от щемящего узнавания. — Она видела такое раньше, в своей прошлой жизни, у женщин, доведенных до предела мужьями, работой, жизнью. Это не «вредоносный ветер». Это крик измученной психики, сломанный механизм выживания. И лечить его нужно не усложнением, а упрощением. Дать покой. Дать сон. Дать чувство безопасности».

Она смотрела на опавшие лепестки магнолии и чувствовала острую, почти физическую боль от бессилия. «Но кто станет слушать служанку, говорящую такие крамольные, такие простые вещи? Они предпочтут залечить его до смерти своими сложными ядами».

В эпицентре этого шторма находился Ким До Хён. Он был тенью своего брата, единственным, кому Ли Хён еще позволял приближаться. До Хён проводил ночи, стоя у дверей его покоев, слушая, как тот мечется по комнате. Каждый звук за дверью отзывался в нем острой болью, как будто это его собственную плоть разрывали на части. Он видел, как бремя власти, интриги, постоянный страх перед предательством и ядом медленно перемалывают самого близкого ему человека. И он был бессилен.

Его Амгун могла выявить заговор, арестовать предателя, предотвратить покушение. Но она не могла исцелить изможденную душу. Он мог отсечь ядовитую ветвь, но не мог оживить умирающее дерево. Чувство беспомощности сжимало его сердце холодной рукой. Он был правой рукой императора, его мечом и щитом, но не мог дать ему самую простую вещь — покой.

Вся его жизнь, все его служение было подчинено одной цели — быть опорой трона. Но сейчас трон шатался не от внешних врагов, а из-за внутреннего распада того, кто на нем сидел. И он, Ким До Хён, чья сеть шпионов опутывала всю страну, не мог найти лекарства от болезни, которая пожирала его брата. Эта мысль была унизительна и невыносима. Он ловил себя на том, что его собственная вера в незыблемость их с братом мира, мира, который они выстроили ценой невероятных усилий, дала трещину.

В ту ночь, когда луна, круглая и безразличная, заливала серебристым светом внутренний сад, До Хён стоял у окна. Отчаяние грызло его изнутри. Он перебирал в уме все возможности, всех лекарей, все методы. Все было испробовано. Все провалилось. Он чувствовал, как почва уходит из-под ног, а пропасть безысходности раскрывается у его ног.

И тогда, словно вспышка молнии в кромешной тьме, в его памяти возник образ. Не ученого мужа со свитком, а тихой девушки в теплице, чьи пальцы знали язык растений лучше, чем лекари — язык древних трактатов. Галерея. Аромат цветущей сливы. И ее голос, тихий, но полный необъяснимой уверенности: «Нет. Но его аромат может вернуть давно забытые сны».

Сны.

Слово повисло в воздухе, наполненное новым, оглушительным смыслом. Оно было простым, почти детским, но в нем заключалась целая вселенная надежды.

А за этим словом встал ее образ. Не загадочный и притягательный, как раньше, а ясный и конкретный, как рецепт. Он вспомнил отчеты своих людей: «Готовит мази на основе алоэ и календулы», «Помогает служанкам от бессонницы ромашковым чаем». Не «усмиряет ци», а просто «успокаивает». Не «воздействует на меридианы», а «снимает зуд». В ее мире не было места сложным теориям — там было только действие и результат. И сейчас, когда сложные теории потерпели крах, результат был единственным, что имело значение.

Что, если ее знания могут вернуть его брату не просто здоровье, а самую основу — сон? Не призрачный сон, навеянный зельями, а естественный, глубокий, дарующий истинное возрождение?

Это была безумная мысль. Доверить здоровье Сына Неба служанке? Последствия в случае неудачи были бы ужасны. Он представлял, как гнев двора обрушится на нее, сметая в небытие, а его собственное положение превратится в прах. Но он смотрел на луну и видел отражение изможденного лица брата. Он слышал эхо его шагов за дверью. И этот звук был громче любого голоса рассудка.

Выбора не было.

Решение родилось не как расчет стратега, а как последняя надежда отчаявшегося брата. Он делал этот шаг не главой Амгун, а просто человеком, пытающимся спасти своего брата. Ему нужна была Хан Ари. Тайно. Немедленно.

Решение родилось в нем не в голове, а в теле — как спазм, как судорога, вырвавшая его из оцепенения. Он почувствовал, как по спине пробежал знакомый холодок адреналина, тот самый, что предшествует самому рискованному шагу в игре. Он резко развернулся, его темный ханбок взметнулся.

Путь был один — через госпожу Чо. Прямой приказ от него, главы Амгун, девушке из ее свиты вызвал бы ненужные вопросы. Но просьба, переданная через саму госпожу Чо… это могло сработать. Это был тонкий дипломатический ход, где сама просьба уже была знаком огромного доверия. Это был единственный шанс обойти бдительность Лекаря Пака.

Игра входила в новую, смертельно опасную фазу. Фигура «девушки-цветка» на доске внезапно приобрела решающее значение. Из пешки она в одно мгновение превратилась в королеву, от хода которой зависела судьба короля. Он шел по темному коридору, и каждый его шаг отдавался в тишине гулким эхом. Он нес к ее порогу не приказ, а последнюю соломинку, хватаясь за которую, он рисковал всем. Но впервые за эти долгие дни безысходности он снова чувствовал под ногами не зыбкий песок отчаяния, а твердую почву решимости.

Рассвет только начинал растекаться по небу, размывая звезды и окрашивая облака в нежные перламутровые тона. Воздух в саду был холодным и кристально чистым, каждая травинка, каждый лепесток были унизаны бриллиантами росы. Ари, стоя на коленях у куста хризантем, аккуратно собирала драгоценные капли в маленькую фарфоровую чашечку.

Она читала в одном из старых травников, что утренняя роса, собранная с определенных сортов хризантем до восхода солнца, обладает особым успокаивающим свойством, помогает снять напряжение с кожи и души. Эта работа требовала терпения и тишины, и в этом ритуале была своя медитативная отрада. Мир, казалось, замер в предвкушении нового дня.