За окном занимался новый день. День перед битвой. День, когда из тихой целительницы и озлобленного принца им предстояло стать единым механизмом возмездия.

Зал заседаний Государственного совета никогда не предназначался для правосудия в привычном смысле. Он был создан для его демонстрации. Высокие, темные колонны из резного кедра упирались в потолок, расписанный золотыми фениксами, парящими в лазурном небе. Узкие окна пропускали косые лучи света, в которых медленно танцевала пыль. Воздух был густым от запаха старого дерева, ладана и неподвижной власти.

На возвышении, под балдахином с вышитыми драконами, восседал Император. Его лицо, обрамленное седой бородой, было подобно лику горного духа — древнее, невозмутимое и абсолютно нечитаемое. Он наблюдал, и одного этого было достаточно, чтобы наполнить зал леденящим трепетом.

По обе стороны от трона, на низких скамьях, расположились члены совета и высшие чиновники. Их парчовые ханбоки были пятнами цвета в полумраке, а лица — масками вежливого безразличия или скучающего любопытства. Здесь решались судьбы провинций, объявлялись войны, но сегодняшнее разбирательство считалось мелкой, хотя и пикантной, дворцовой интригой. Для них это был спектакль.

В центре зала, на особом инкрустированном полу, стояла Ари. Она казалась невероятно маленькой и хрупкой в этом каменном и деревянном великолепии, одинокой песчинкой перед лицом океана власти. Ее простой серый ханбок резко контрастировал с окружающей роскошью, делая ее не узницей, а иконой аскетизма. Но ее спина была пряма, как трость бамбука, поднятый подбородок не дрожал, а руки, сложенные перед собой, были спокойны. Она дышала глубоко и тихо, следуя внутреннему ритму, который отбивал для нее в сердце один-единственный человек.

До Хён стоял на своем месте среди принцев, слева и чуть позади трона. Он был воплощением ледяного спокойствия. Его парадный ханбок сидел на нем безупречно, но лицо... Лицо было высечено из бледного мрамора. Ни тени эмоции. Только острый, как клинок, профиль и взгляд, устремленный в пространство перед Ари, будто он чертил им невидимые линии защиты. Он был маяком в ее шторме, и он знал это. Каждый его мускул был напряжен, но не для движения, а для абсолютной, подавляющей волю других, неподвижности.

Напротив, с другой стороны зала, восседал лекарь Пак. Он был облачен в темно-синие, почти черные, одежды с вышивкой серебряными иероглифами, обозначавшими долголетие. Его лицо, обычно самодовольное, сейчас было торжественно и скорбно. Он готовился к своей речи, как актер к монологу.

Церемониймейстер ударил посохом о каменный пол. Звонкий стук, словно удар молота по гробовой крышке, возвестил начало.

— Выслушаем обвинение, — проговорил главный советник, и его голос, сухой и безжизненный, заполнил зал.

Пак встал. Его движение было плавным, величавым. Он совершил почтительный поклон Императору, затем — совету, и только потом обвел взглядом зал, позволяя каждому ощутить тяжесть момента.

— Ваше Величество, мудрые советники, — начал он, и его голос, поставленный и глубокий, зазвучал с пафосом проповедника. — Мы собрались здесь не для суда над простой женщиной. Нет. Мы собрались, чтобы защитить сами устои нашего мира, священную ткань традиций, которую плетут из поколения в поколение мудрецы и лекари! Мы стоим на страже чистоты знания от скверны чуждых, темных сил!

Он говорил красиво, изобилуя цитатами из классиков, ссылаясь на «незыблемый порядок вещей». Он живописал ужас «дьявольского обмана», который прячется под личиной красоты и заботы, о «знании, пришедшем не из учености, а из сношений с непознанным». Его речь была шедевром риторики, построенной на страхе перед иным, на неприятии того, что не укладывается в прокрустово ложе привычных доктрин. Он говорил о «благоухающих снадобьях, что усыпляют разум и открывают душу для скверны», о «женщине, чьи руки творят чудеса, столь удобные для того, чтобы снискать доверие и приблизиться к сильным мира сего».

Его взгляд скользнул по лицу Ари, ища хоть тень страха, замешательства — любую зацепку, чтобы усилить нажим. Не найдя ничего, кроме спокойного внимания, он на мгновение сбился, едва заметно повысив голос, чтобы компенсировать эту досадную неподатливость. Он намекал, не договаривал, сеял семена сомнения. Но фактов, конкретных доказательств колдовства, в его речи не было. Был только пафос и страх.

Ари слушала, не опуская глаз. Она ловила каждое слово, не как жертва, а как тактик, изучающий приемы противника. Она видела, как некоторые члены совета согласно кивали, убаюканные знакомой риторикой.

Когда Пак закончил, в зале повисло удовлетворенное молчание. Обвинение звучало весомо, благородно и безопасно для существующего порядка.

— Слово предоставляется принцу До Хёну, — произнес церемониймейстер.

До Хён сделал шаг вперед. Он не вышел на середину зала, оставаясь на своем месте. Он не повысил голос. Когда он заговорил, его тихий, ровный, лишенный всякой интонации голос прозвучал после пафоса Пака как лезвие, разрезающее шелк.

— Благодарю. Мудрость совета в том, чтобы видеть не только громкие слова, но и тихие факты. Обвинение зиждется на страхе перед неведомым. Защита будет стоять на трех столпах: фактах, свидетельствах и проверяемом знании. Я представлю доказательства. Каждое — проверяемо. Каждое — осязаемо.

Он выдержал небольшую, рассчитанную паузу, дав тишине стать еще глубже, а ожиданию — почти невыносимым. Затем слегка кивнул в сторону двери. В зал, под конвоем людей Ли Чана, вошел старый, испуганный шаман. Его трясущиеся руки держали тот самый амулет.

— Этот человек, — голос До Хёна резал тишину, — признается, что изготовил этот «демонический» амулет по заказу и за щедрую плату от помощника лекаря Пака. Цель — подбросить и создать видимость колдовства. Его показания, включая описание заказчика и сумму, записаны и скреплены печатью.

В зале прошелся шепоток. Пак побледнел, но сохранил маску презрения.

Затем ввели дрожащую, как осиновый лист, служанку Ми Хи. Она, не глядя на Пака, опустилась на колени и выложила перед собой маленький мешочек с золотом.

— Я лгала! — выдохнула она, и ее голос сорвался на писк. — Меня заставили! Обещали золото и угрожали брату! — И она, всхлипывая, выпалила всю схему: как к ней подошли, что велели сказать, как передавали деньги.

Но главный удар был еще впереди. До Хён повернулся к Паку. Его вопросы сыпались, как капли ледяной воды, точные и неумолимые.

— Лекарь Пак. Вы обвиняете госпожу Хан в использовании «темных сил» через травы. Прошу вас, как эксперта, просветить совет. Какое именно «демоническое» свойство вы усматриваете в цветках ромашки, которые она использовала для успокаивающего чая?

Пак замер. Он ожидал обвинений в подлоге, а не экзамена по фармакогнозии.

— Она... она применяла их не по канону! — выпалил он.

— Канон «Синъю пёнрам» в разделе о пищеварении прямо рекомендует ромашковый отвар при спазмах. Вы оспариваете канон? — тихо спросил До Хён.

— Нет, но...

— А корень валерианы? Какое колдовство кроется в его седативных свойствах, описанных еще в «Хянъяк чипсонъбан»?

Пак замялся. Он был придворным интриганом, а не скрупулезным исследователем. Он знал травы поверхностно, для демонстрации учености. Глубинных знаний, которые демонстрировала Ари, у него не было.

— Она смешивала то, что смешивать недопустимо! — пытался он парировать.

— Приведите пример недопустимой с точки зрения классической медицины комбинации в ее рецептах, — тут же потребовал До Хён. — С указанием трактата и страницы.

Паку нечего было ответить. Он путался, бледнел все больше. На его висках и верхней губе выступили мельчайшие капли пота, мерцавшие в косом луче света как свидетельство внутреннего распада. Его авторитет, построенный на должности и связях, таял под холодным светом фактов.