Это не командировка. Это почётная ссылка. Удаление принца от двора, от центра власти, от источника скандала. «Наведи порядок» — значит действуй как военачальник и администратор. Если справится — его слава героя и умиротворителя затмит старые сплетни. Если нет… что ж, на границе можно найти множество печальных концов.

До Хён стоял, не опуская головы. Он понял всё с полуслова. Это был выход. Жестокий, опасный, но выход. Шанс. Не сдаться, а заслужить.

— Как прикажете, Ваше Величество, — произнёс он ясным, не дрогнувшим голосом, склонившись в поклоне. В его поклоне не было ни капли покорности. Была готовность принять вызов.

Сборы заняли меньше суток. Он не брал многого — только оружие, верных людей из личной охраны во главе с Ли Чханом, да зашитый в пояс единственный свиток — её рецепт от бессонницы, написанный её рукой. Не как талисман, а как напоминание: за что именно он борется. Отъезд назначили на рассвете, когда туман, словно желая скрыть их уход, стлался по мостовым низко и густо.

Ари узнала одной из последних. Весть дошла до её лаборатории с запыхавшейся Сохи, чьё лицо было мокрым от слёз. Сердце Ари упало, превратившись в комок ледяного страха. Она сбросила халат и, не думая о приличиях, о том, что её могут увидеть, побежала через спящие сады к Северным воротам, где обычно формировались военные экспедиции.

Она застала его уже в седле. Он был в простом походном плаще поверх доспехов, без княжеских регалий. Его профиль в предрассветном сумраке казался вырезанным из тёмного гранита. Рядом, на коне, замер Ли Чхан. Он отвернулся, делая вид, что проверяет вьюки, давая им момент.

— До Хён! — вырвалось у неё, прежде чем она успела перевести дух.

Он обернулся. Увидев её, с растрёпанными от бега волосами и широко открытыми глазами, его каменное лицо дрогнуло. Без единого слова он спешился, сделав два больших шага навстречу.

— Я еду, — сказал он просто, как констатируя факт. — На север. Не знаю, на сколько.

Она смотрела на него, и ком в горле мешал дышать.

— Ты поехал… потому что отказался от другой? — прошептала она, и голос её сорвался. — Из-за меня?

В её глазах читался не только страх, но и мучительная вина. Он видел это и не позволил ей даже договорить. Он взял её лицо в ладони. Руки его в кожаных перчатках были твёрдыми и тёплыми.

— Нет, — сказал он с такой силой, что она вздрогнула. — Я поехал, потому что оставаться здесь и лгать — для меня значит умереть. Ты не причина моего отъезда, Ари. Ты — причина моего возвращения. Я еду не в ссылку. Я еду на задание. Чтобы однажды вернуться к тебе свободным. Без долгов перед троном, без компромиссов, которые разъедают душу. Чтобы, когда я вернусь, мне не пришлось прятать тебя в тени. Он посмотрел на ворота, за которыми его ждал туманный путь, и его взгляд стал твёрдым, как сталь клинка. — Я вернусь не просителем. Я вернусь героем. И мой героизм будет иметь твоё имя.

Он говорил тихо, но каждое слово било прямо в сердце, заставляя его сжиматься от боли и гордости.

— Жди меня. Верь в меня. И… — он провёл большим пальцем по её щеке, смахивая несуществующую слезу, — живи. Ты слышишь? Не просто жди, сложив руки. Живи полной жизнью. Лечи, твори, сияй своим светом. Будь счастлива, даже когда меня нет рядом. Я должен знать, что ты счастлива. Это даст мне силы.

Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова, закусив губу, чтобы не расплакаться. Тогда он наклонился и поцеловал её в лоб. Этот поцелуй был как печать — нежная, полная неизбывной тоски, но и бесконечной верности. В нём было прощание, обет и благословение.

Потом он резко развернулся, словно отрывая себя от неё силой. Вскочил в седло, не глядя назад.

— Выдвигаемся! — скомандовал он хрипло, и небольшой отряд тронулся, растворившись в молочной пелене тумана.

Ари стояла, пока последний звук копыт не затих, пока клубы пыли не рассеялись. Пока рассвет не начал робко золотить края крыш. Она стояла, чувствуя на лбу жгучее тепло его поцелуя и ледяную пустоту вокруг.

Вернувшись в свои покои, она не стала плакать. Слёзы высохли, не успев пролиться, выжженные новой, острой решимостью. На столе в лаборатории, там, где она обычно раскладывала травы, лежал небольшой шёлковый свёрток. Она развернула его дрожащими пальцами.

Внутри лежала его личная нефритовая печать-подвеска. Тот самый тёмно-зелёный нефрит с вырезанным драконом, который он всегда носил на шнурке у пояса. Она никогда не видела, чтобы он снимал её. Никакой записки. Только печать, ещё хранившая тепло его тела.

Она сжала её в кулаке, и камень, казалось, пульсировал в такт её сердцу. Это был не просто знак. Это была доверенная ей часть его власти, его личности, его «я». Теперь эта сила была с ней. И тогда слова его обрели окончательный смысл. «Жди. Живи».

«Хорошо, — подумала Ари, поднося печать к губам. Она коснулась камнем губ, и ей показалось, что чувствует не холод нефрита, а остаточное, призрачное тепло его кожи. — Я не буду тенью, томящейся у окна. Если он борется за нас там, на краю света, я буду бороться здесь. Я стану так же необходима дворцу, как воздух и вода. Я буду сиять так ярко, буду так нужна этому двору, этой стране, что, когда он вернётся, ему не будет стыдно за свою любовь. А все, кто смел говорить о «неравном браке», будут кланяться нам в ноги».

Она нашла прочный шёлковый шнур, продела его через отверстие в печати и завязала. Затем надела амулет на шею, спрятав под одежду, чтобы нефрит лежал прямо у сердца. Там, где всегда будет храниться его тепло и его воля.

Камень, прижатый к коже, казался инородным телом — тяжёлым, твёрдым, чужим. Но с каждым ударом сердца он становился частью её, напоминая не о потере, а о власти. Власти ждать, действовать и побеждать.

Добровольная ссылка началась. Для него — на северные рубежи, полные опасности. Для неё — в самое сердце дворца, полное предрассудков. Их битва за своё счастье просто перешла на новый фронт. И оба поклялись не отступать.

Пустота после отъезда До Хёна была особой. Она не гулко звучала в покоях, а тихо пульсировала под одеждой, где у сердца лежал нефритовый дракон. Эта пустота требовала заполнения не слезами, а действием. Мысль созрела быстро, как будто ждала своего часа.

Ари попросила аудиенции у Императора. Прошение было составлено в предельно почтительных и сухих, почти бюрократических выражениях: «Смиренная Кунджон Якса просит выделить неиспользуемый участок земли в северо-восточном углу Внутреннего сада для разведения лекарственных трав в исследовательских целях, а также разрешения на закупку редких семян через дворцовую канцелярию».

Ли Хён принял её в том же кабинете, где всего несколько недель назад решалась судьба его брата. Он выглядел уставшим, но собранным. Прочитав свиток, он поднял на неё взгляд.

— Участок земли? Там лишь камни да старая, высохшая земля. Никто не вспахивал его десятилетиями, — произнёс он без предисловий.

— Именно поэтому он и ценен, Ваше Величество, — ответила Ари, сохраняя почтительный тон, но с твёрдостью в голосе. — Там нет следов прежних посадок, болезней или неподходящих удобрений. Это чистая страница. На ней можно последовать принципу «Хянъяк» — выращивать и использовать наши, местные лекарственные растения, чья сила адаптирована к нашим землям и людям. И… там хорошее солнце. Я могла бы попробовать вырастить не только местные, но и растения из других земель. Те, что описаны в трактатах, но редко доходят до нас живыми. Для науки. Для пользы дворцовой медицины.

Она не упомянула До Хёна. Не просила милости. Она говорила о пользе. И в этом был её тонкий расчёт.

Император откинулся на спинку кресла. В его глазах мелькнуло что-то — может, признательность за то, что она не устраивает сцен, не напоминает о своей боли. Может, та самая вина, о которой она догадывалась. Это была маленькая, безобидная просьба. Отдушина для покинутой женщины. И в то же время — полезное для государства начинание.