— Ты хочешь помочь своей госпоже?

Сохи, с глазами, красными от слез, кивнула так энергично, что чуть не потеряла головной убор.

— Ты будешь плакать у колодца, когда будешь набирать воду. Ты будешь всхлипывать, разнося белье. Ты можешь «случайно» уронить вязанку белья рядом с теми, кто любит болтать, и, рыдая, собирать его, подслушивая. Предложи помочь понести корзину горничной из западного крыла. Скажи, что у тебя нет сил от горя, но и одной сидеть невыносимо. Ты станешь для них невидимой тенью горя, и на горе всегда находятся те, кто шепчет утешения... или злорадство. Запомни и то, и другое, — инструктировал он её, и в его старческих глазах светилась не привычная ледяная мудрость, а яростная, почти отцовская решимость.

И Сохи, эта тихая «мышка», превратилась в идеального шпиона. Ее страх за Ари перевесил ее собственный страх. Она приносила обрывки разговоров: «…горничная из западного крыла, Ми Хи, хвасталась новой шпилькой…», «…повар говорил, что помощник лекаря Пака щедро заплатил за молчание о просроченных травах…», «…в конюшне шепчутся, что какой-то старик-шаман исчез из города после больших денег…».

Однажды она, дрожа, сообщила Ким Тхэку, что видела, как тот самый помощник лекаря Пака в укромном переходе сунул Ми Хи не просто монеты, а маленький сверток и что-то быстро и жестко сказал. Девочка прочла по губам лишь два слова: «…Держись… показаний».

Каждый вечер Ким Тхэк, как ночная сова, выслушивал ее лепет, выуживая из него крупицы смысла. Информация стекалась к До Хёну, складываясь в мозаику.

Вторым клинком был Ли Чхан. Его задача была иной — документы, связи, деньги. Он рылся в архивах, проверял отчеты о закупках для аптеки, отслеживал движение сумм через подставных лиц. Он делал это не только из долга. Ли Чхан вырос в семье военного, где понятия чести, долга и верности были не пустыми словами, а костяком существования. В Ари он увидел ту же несгибаемую внутреннюю ось, но облечённую в мягкость и сострадание, которых так не хватало его суровому миру. Защищая её, он защищал саму идею о том, что доброта и ум должны побеждать подлость и интриги. В ней он видел сестру, которую хотел бы защищать. И мысль о том, что такую женщину могут погубить грязными интригами, вызывала в нем не меньшую, чем у До Хёна, ярость, только сдержанную, методичную.

— Ваша Светлость, — докладывал он однажды вечером, — клан Пака за последний месяц вывел через подставных торговцев крупную сумму. Часть ее прослеживается до менял в районе, где обитают городские шаманы и гадалки. Вторая часть осела в семье некой Ми Хи, служанки из западного крыла. Ее брат, бездельник и игрок, внезапно расплатился с долгами. Также обнаружен перевод — крупное «пожертвование» в фонд чиновника второго ранга из Министерства ритуалов, того самого, что курирует формальное следствие. Деньги прошли через три конторы, но источник — тот же.

До Хён слушал, его пальцы медленно сжимались в кулаки на столе.

— Шаман. Найди его. Приведи. Живым и способным говорить. Служанку… пока трогать не будем. Пусть думает, что в безопасности.

Ли Чхан нашел шамана в соседней провинции, куда тот сбежал, опасаясь последствий. Старик, обкуренный благовониями и страхом, под «убедительными» доводами людей Ли Чана (которые не оставили на теле следов, но навсегда впечатались в душу) заговорил быстро и подробно.

Да, к нему приходил человек в плаще с гербом медицинской службы. Да, заплатил за самый зловещий на вид, но абсолютно декоративный амулет и за историю о «древних демонических символах», которую тот должен был рассказать, если его найдут. Шаман даже припомнил оброненную фразу покупателя:

«Нужно, чтобы это выглядело как темное колдовство, а не простая подделка». Показания были записаны, подписаны дрожащей рукой и скреплены личной печатью шамана.

Параллельно До Хён лично занялся тем, что было сутью Ари, — ее знанием. Он призвал в кабинет старого, уважаемого и, что важно, независимого лекаря Чан Сон Хёна, того самого, что вытаскивал дротик.

— Проверьте все, — приказал До Хён, указывая на ящик с образцами трав, рецептами и заметками Ари, которые он изъял из ее комнаты до того, как туда добрались люди министерства. — Каждый ингредиент. Каждый рецепт. Я хочу заключение, что в этом нет ничего, кроме знаний, почерпнутых из классических трактатов и проверенных наблюдением. Никакой «магии». И подготовьте все для наглядного доказательства. Если потребуется, мы проведем эксперимент при свидетелях.

Чан Сон Хён, человек науки и фактов, провел несколько дней, скрупулезно изучая записи. Он был поражен не только знаниями, но и методом: четкие зарисовки растений, схемы перегонки, странные, но логичные таблицы с отметками «до/после». Это была работа системного ума, учёного. Его вердикт был краток и точен:

«Работы госпожи Хан демонстрируют глубокое, почти интуитивное понимание свойств растений, согласующееся с канонами, но местами их дополняющее и уточняющее. Ничего сверхъестественного, кроме ума и наблюдательности, я не обнаружил. Ее метод — это метод истинного ученого, а не колдуньи. Я готов публично продемонстрировать безобидность и эффективность ее рецептов на основе этих записей».

Каждый найденный факт, каждое доказательство было гвоздем в гроб лжи. Но с каждым шагом До Хён сталкивался с другим, более тягостным открытием. Он через своих людей осторожно зондировал тех, кому Ари помогала — служанок, младших наложниц, простых солдат. Ответ был один и тот же: страх.

Да, они благодарны. Да, она спасла им здоровье, избавила от боли. Но сказать это публично? Выступить против Министерства ритуалов и клана Пака? Они опускали глаза. Их благодарность была реальна, но молчалива. Система, машина страха и иерархии, подавила их волю. Они были друзьями в светлые дни и призраками в час беды.

Именно это осознание — что он одинок в своей открытой борьбе, что даже добро, которое она сеяла, не дало ей прочной защиты, — вызывало в До Хёне не ярость, а леденящую, бездонную пустоту. Потом пустота заполнялась огнем.

Однажды ночью, когда в кабинете горела лишь одна лампа, а на столе лежали все собранные улики, он подошел к окну, глядя на спящий, предавший ее дворец. В стекле отражалось его лицо — изможденное, с тенью щетины и глазами, в которых горел холодный, негасимый огонь.

«Они хотят отнять у меня свет, — думал он, и мысль эта была тихой и четкой, как приказ палачу. — Единственный свет, который я нашел за всю свою жизнь. Они думают, что это просто женщина. Инструмент. Пешка. Они не понимают, что отнимают у меня воздух. Цвет. Причину вставать по утрам».

Он видел не дворец, а ее лицо в свете масляной лампы в библиотеке, ее улыбку, когда она спорила о сушке шалфея, ее глаза, полные ужаса и решимости, когда она предупреждала его о яде. Он чувствовал призрачное тепло ее руки в своей.

«Они ошибаются».

Его отражение в стекле казалось чужим — существом из стали и мрака.

«Я сожгу весь этот дворец дотла. Разорву их процедуры когтями. Растопчу их авторитет в грязь. Расплавлю их золото и волью им в глотки. Я превращу их безопасный, прогнивший мирок в ад, по сравнению с которым эта тюрьма покажется райским садом».

Он не просто доказывал невиновность. Он вел войну на уничтожение. Войну за тот единственный росток настоящей жизни, что пророс в каменной пустыне его существования. И он знал, что пощады не будет. Ни для кого. Потому что цена поражения была для него уже не просто потерей женщины. Это была смерть последней живой части его души. И за эту часть он был готов заплатить любой ценой, даже если этой ценой окажется весь мир.

Разрешение на свидание пришло на рассвете, словно милость, выпрошенная у стражников ценой золота и невысказанных угроз. До Хён прошел по холодным коридорам тюремных покоев, и каждый его шаг отдавался в тишине гулким эхом, будто дворец затаил дыхание в ожидании развязки. Воздух здесь пах сыростью, страхом и тлением старой пыли — запахом всего, что дворец предпочитал прятать в своих каменных кишках.