Ари чувствовала эту перемену каждой клеткой своего существа. Она была не глупой девочкой, а взрослой женщиной, и этот новый, сфокусированный голод в его взгляде был ей знаком до мурашек. Рита Соколова мгновенно распознала в нем чисто мужское, не замаскированное более уважением или любопытством, желание.

«Он смотрит на меня как на женщину, — пронеслось в голове с одновременным трепетом и страхом. — Он решил, что я — его цель».

Прошлая жизнь, сыновья, долг перед самой собой — все это отступало перед простым, животным фактом: она была желанна. А она, если отбросить все условности, тоже желала. Его сила, его ум, та самая уязвимость, которую он открывал только ей — все это будило в ней не просто отклик, а голод. Голод, который она давно в себе похоронила, считая его предательством по отношению к своей старой жизни. Но здесь, сейчас, под его взглядом, это предательство казалось единственно возможной правдой.

Эта мысль обожгла ее изнутри, вызвав странную смесь паники и запретного торжества. Она не понимала, что именно подтолкнуло его к этому решению, но не могла не заметить, как изменилась атмосфера. Исчезла напряженная отстраненность из сада. Ее сменила новая, хищная энергия, словно тигр, уставший выслеживать добычу и перешедший в открытую атаку. И она, Ари, была в центре его внимания. Это пугало и волновало с силой, которую она давно в себе не признавала.

«Стоп, Рита, — сурово одернула она себя. — Ты здесь не для этого. Ты — Хан Ари. Твои сыновья, твоя прошлая жизнь... это моветон. Полнейший моветон — поддаваться на чары корейского принца, словно героиня дешевого романа».

Но другая часть ее, та, что годами жила в браке без страсти, та, что тосковала не только по детям, но и по простому человеческому прикосновению, смотрела на него и видела не принца, а мужчину. Сильного, одинокого, желающего именно ее. И этот взгляд был наркотиком, от которого кружилась голова и предательски теплело внизу живота. Она приняла свое новое имя и судьбу, но не ожидала, что в этой судьбе найдется место для такого острого, запретного и всепоглощающего чувства.

Он работал за своим столом в библиотеке, разбирая кипу донесений. Солнечный свет, пробивавшийся через сандаловое дерево, выхватывал из полумрака его сосредоточенный профиль, напряженные плечи. Ари, переставлявшая свитки на дальней полке, наблюдала за ним краем глаза. Она видела, как он потирает переносицу, как его пальцы с силой сжимают виски, пытаясь прогнать усталость. Он был похож на тугой лук, готовый лопнуть от напряжения.

И у нее в сердце что-то сжалось. Острая, материнская нежность смешалась с чем-то более глубоким, более личным. Она вспомнила, как в прошлой жизни готовила успокаивающие сборы для Артема перед экзаменами. Простой, бытовой жест заботы.

Не дав себе времени на сомнения, она подошла к своему столу, где лежали образцы трав для новых настоек. Быстрыми, привычными движениями она смешала в ладони щепотку сушеного шалфея для ясности ума, лепестки хризантемы для успокоения нервов и каплю эфирного масла сандала, чей стойкий, древесный аромат должен был отгонять навязчивые мысли. Все это она бережно завернула в квадрат тончайшего шелка небесного цвета и перевязала шелковой же нитью, создав маленький, плоский мешочек.

Сохи, сидевшая в углу изучая свойства женьшеня, замерла. Ее глаза, большие и наивные, с любопытством следили за каждым движением госпожи. Она видела, как та подошла к столу принца, и затаила дыхание.

С этим мешочком в руке она подошла к его столу. Он поднял на нее взгляд, и в его глазах не было вопроса, лишь глубокая, бездонная тишина, в которую она могла провалиться.

— Ваша Светлость, — ее голос прозвучал тише обычного, нарушая торжественную тишину библиотеки. Она протянула ему шелковый сверток. — Это не лекарство. Просто… смесь трав. Их аромат помогает сосредоточиться и отогнать усталость. Его следует носить на груди, под одеждой. Тепло тела поможет травам раскрыться.

Он не взял его сразу. Его взгляд скользнул с маленького мешочка на ее лицо, выискивая подвох, скрытый смысл, но найдя лишь тихую, искреннюю заботу.

Тишина между ними зазвенела, как натянутая струна. Ари видела, как расширились его зрачки, как замедлилось его дыхание. Она чувствовала исходящее от него тепло и почти физический вес его внимания. В ее сознании мелькнула дерзкая, откровенная мысль:

«Он хочет прикоснуться не к этому мешочку. Он хочет прикоснуться ко мне».

И от этой мысли ее собственное дыхание перехватило. Она видела в его глазах не вопрос, а молчаливое, но яростное признание. Он искал не подвох, а подтверждение того, что этот жест — больше, чем просто знак внимания служанки.

— Вы всегда несете бремя других, — продолжила она, и в ее словах не было лести, лишь констатация тяжелого факта. — Позвольте хоть чему-то малому позаботиться о вас.

Сердце До Хёна сжалось. За годы службы ему преподносили дорогие дары — золото, драгоценные клинки, редких соколов. Ничто не трогало его. Этот же простой, сшитый вручную мешочек, пахнущий лесом и покоем, был дороже всех сокровищ империи. Потому что это была первая вещь в его жизни, подаренная без расчета, просто потому, что он устал.

Он медленно поднял руку. Его пальцы, привыкшие сжимать рукоять меча или держать кисть для написания указов, с неожиданной бережностью коснулись шелкового узелка. Но он не забрал его. Вместо этого его рука переместилась выше, и его пальцы на мгновение — теплое, шершавое, живое прикосновение — закрыли ее руку, все еще державшую подарок.

В этот миг с противоположного конца зала, из глубокой тени, где он стоял недвижимо, будто часть интерьера, Ким Тхэк стал свидетелем этой немой сцены. Он увидел, как плечи его господина, всегда напряженные, на мгновение обмякли. Он увидел, как та самая каменная маска, за которой До Хён скрывался годами, дала трещину, открыв голую, беззащитную нежность. И сердце Ким Тхэка сжалось от странной смеси радости и леденящего ужаса.

«Точка невозврата пройдена», — беззвучно констатировал его аналитический ум. Он видел не просто прикосновение. Он видел публичное, пусть и перед двумя слугами, признание. Политический акт величайшей глупости и величайшей смелости.

И тут его острый слух уловил сдавленный вздох Сохи. Девушка, забыв про женьшень, прижала руки к груди, а на ее лице расцвела восторженная, счастливая улыбка. Она видела не опасность, а чудо. Суровый принц и добрая госпожа… это была самая прекрасная история на свете!

Ким Тхэк мгновенно оценил обстановку. Его господину нужна была эта минута. Всего одна минута без посторонних глаз. Даже их глаз. Не меняя выражения лица, он бесшумно ступил вперед.

— Маленькая мышка, — его голос прозвучал тихо, но властно, заставив Сохи вздрогнуть. — Пойдем. Нужно проверить новые поставки сушеных плодов для императора.

Сохи порывисто вскочила, на мгновение растерянно посмотрев на Ари и принца, но безропотно последовала за ним. Ким Тхэк увел ее, оставив их в звенящей тишине библиотеки, но его последний взгляд, брошенный на спину До Хёна, был красноречивее любых слов. Это был взгляд человека, который только что принял на себя новую, куда более сложную миссию.

«Один я не справлюсь, — думал он, уже составляя в уме список проверенных людей. — Мне понадобятся дополнительные руки. Чтобы охранять его. И… возможно, будущую сесси».

Слово «сесси» пришло ему на ум естественно, как единственно возможный термин для официальной супруги принца королевской крови. Это был не просто титул, это был политический статус, дающий определенные права и привилегии, но и накладывающий огромную ответственность. Мысль о том, что простая травница могла бы занять такое положение, была еретической. Но Ким Тхэк уже перестал удивляться решениям своего господина. Если тот выбрал ее, значит, он увидел в ней нечто, достойное этого высокого звания.

Ари замерла. Электрический разряд прошел от точки соприкосновения по всему телу, заставив кровь прилить к щекам. Его прикосновение было нежным, но в нем чувствовалась стальная сила, не позволяющая ей отступить. Он не сжимал ее руку, он просто покрывал ее своей ладонью, словно пытаясь вобрать в себя само ощущение ее кожи, запомнить его форму и температуру.