Он хватает меня за голову обеими руками, пистолет упирается мне в шею, а он еще несколько раз впивается в мой рот, его грубое ворчание заполняет все пространство.

Другого слова не подберешь. Он использует меня.

Влажный звук его члена, смешивающегося с моей слюной и его спермой, оглушает. И я ненавижу его, или очень надеюсь, что ненавижу, потому что мой член уже полностью встал.

Когда меня трахают в рот.

И я возбужден?

Ни за что на свете. Я не возбуждаюсь от чьих-то действий.

Лучше бы это был кошмар.

— Ты так естественно принимаешь мой член, маленький монстр, — его стон вибрирует во мне и оседает в моих яйцах. — Этот горячий, теплый рот умирает от желания наполниться моей спермой.

Я хочу покачать головой, но не могу, и мне становится мучительно тяжело.

Как будто это не шутка. Впервые в жизни я настолько возбужден, что это причиняет боль.

— Я кончу в эту чертову глотку и наполню тебя своей спермой, — он дергается несколько раз, и соленый вкус взрывается в задней части моего горла, а липкая жидкость стекает по обе стороны подбородка.

Когда он выходит и прячет член в штаны, я отворачиваюсь в сторону, чтобы сплюнуть, но он берет меня за подбородок, снова прикасаясь ко мне.

— Проглоти все до последней капли. Упустишь хоть одну, и я перейду к другой твоей дырочке.

Я бросаю на него взгляд, и уголок его губ под маской растягивается в ухмылке.

— Но с другой стороны, тебе это тоже может понравиться, учитывая, что ты такой чертовски твердый под моим ботинком.

Я сглатываю, когда он давит ботинком еще сильнее, и из меня вытекает сперма. В воздухе раздается ворчание, и я понимаю, что оно исходит от меня.

Блять. Я когда-нибудь раньше был таким твердым?

Если он надавит еще сильнее, я могу кончить в штаны.

Что за херня?

Я должен думать, что его ботинок грязный, а не требовать, чтобы он двигал им вверх-вниз.

Он собирает сперму на моем подбородке и прижимает указательный и средний пальцы к моим губам.

— Открой.

Когда я это делаю, он засовывает их внутрь, сгибает их против моего языка, проталкивая до самой задней стенки горла. При этом он все сильнее надавливает на мой член.

Мои яйца такие тяжелые, что еще немного и лопнут, а из моих гребаных боксеров все еще течет. Мой позвоночник подрагивает, когда я раскачиваюсь взад-вперед на коленях.

— Что за мелкий псих. Ты кончаешь только от боли? — он вынимает пальцы из моего рта, одновременно убирая ботинок.

Соответственно, давление тоже исчезает.

Остается только чертово разочарование и эта отвратительная ситуация с синими яйцами, с которой я никогда раньше не сталкивался.

Он наклоняется и сжимает мои щеки между своими длинными худыми пальцами. Мои губы сами собой раздвигаются, и он плюет прямо между ними.

Он плюет мне в рот.

— Маленькие монстры вроде тебя не заслуживают того, чтобы кончать, — он дважды погладил меня по щеке. — Но дырка из тебя полезная, однако.

А потом он отпихивает меня в сторону, как будто я мешок с картошкой, открывает дверь и уходит.

Глава 3

Гарет

Желание увидеть, как на моих глазах проливается кровь, было постоянным и непоколебимым с тех пор, как я покинул особняк Змеев.

Оно пульсировало под раной на руке, болью в челюсти и отвратительным вкусом, от которого я до сих пор не могу избавиться, сколько бы раз я ни чистил зубы, ни полоскал рот или глотал ополаскиватель.

Оно застряло между моей кожей и желанием причинить боль.

Демоны в пустоте пульсировали, чертовски жаждали чего-то.

Боли – да, но ее недостаточно, сколько бы раз я ни втыкал нож в рану на руке, крутил и вертел лезвие, пока моя кровь не образовала лужу у слива в душе.

Я смотрю, как ярко-красный цвет растекается повсюду, его насыщенность ослабевает, медленно размываясь до мутного, тошнотворного оттенка, прежде чем его смывает вода. Он кружится по кругу, словно пытаясь за что-то зацепиться, но бессилен, рассеивается и стекает в небытие.

А вот сжимающее чувство в моей груди – нет. Не превращается в небытие, я имею в виду. Оно словно тяжелый жгучий шар, лежащей на моей груди, постоянная чертова тяжесть, из-за которой я едва могу дышать.

Жжение распространяется по горлу, волосам, животу, щекам.

Везде, где он, блять, прикасался ко мне.

Я тер лицо, пока оно не покраснело. Даже плечи, живот, член. Тер, тер и тер все, что он трогал своими грязными гребаными пальцами – даже сквозь одежду. А когда это не помогло, я взял нож. Не тот, который он выбил у меня из рук.

И похоже, это также не помогает, и мне нужно остановиться, пока я не задел нервы на руке.

Она нужна мне, чтобы убить этого ублюдка.

Бросив нож, я выхожу из душа, моя кровь смешивается с водой и стекает по пальцам, а затем капает на пол.

Обыденность.

Капля. Красного.

Капля. Красного.

Капля. Красного.

Мне нравится вид красного цвета на белой плитке. Неправильная форма капель крови. То, как жидкость темнеют с каждой последующей.

В каком-то смысле это успокаивает, что опасно риском привыкания. Если я привыкну к этому, мне захочется смотреть на нее снова и снова, в более значительных количествах. Как наркотик.

Но я не поддаюсь зависимостям.

И помешал одной из них стать опасной для меня более шести лет назад.

Так что теперь я стабилен. Я должен быть стабилен.

Я отвлекаюсь от крови и встаю перед зеркалом. На запотевшем стекле видно кристаллическое изображение воды, стекающей по моим волосам, на бесстрастное лицо, пресс и полуэрегированный член.

Он в таком состоянии с тех пор, как этот кусок дерьма оставил меня с синими яйцами, и я отказываюсь прикасаться к себе.

Это не возбуждение из-за того, что он сделал, и это всего лишь просчет в моей гребаной системе.

Клянусь, если мой член и дальше будет мне мешать, я его отрежу.

Но даже такая мысленная угроза на него не влияет.

Вздохнув, я накидываю полотенце на голову, обматываю другое вокруг талии и перевязываю руку. Кровь все еще пропитывает ткань, образуя пятно.

Может, мне стоит наложить швы?

Что за гребаный беспорядок.

Я останавливаюсь после того, как захожу в свою комнату, вытирая волосы полотенцем.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я отстраненным тоном, не пытаясь изобразить раздражение при виде брата, сидящего на моей кровати.

Он – последний человек, с которым я хочу сейчас общаться.

Киллиан положил руки за голову, прислонился к изголовью кровати, скрестив ноги в лодыжках, и наблюдал за мной.

Он младше меня примерно на два с половиной года, но учится на четвертом курсе медицинского факультета, потому что любит демонстрировать свой интеллект и постарался перескочить несколько лет. Я пропустил один год, но не более того.

Выделяться, как он – это самое последнее, чего я хочу.

В его темно-голубых глазах сверкает блеск. Мы едва ли похожи на братьев. У него мамины глаза и папины темные волосы. У меня светлые мамины волосы и зеленые папины глаза.

И он ненавидит эти глаза – папины и мои. В основном потому что не является папиным любимчиком.

Ну, ему просто не стоило так выделяться.

— Просто проверил, как ты, — он ухмыляется. — Увидел кровь на руле твоей машины.

Да, возможно, я начал эту историю с ножом, уже когда сел в машину, воспользовавшись запасным, который лежал в бардачке. Теперь мне жаль Медузу – мою машину. Мне нужно хорошенько ее вымыть и извиниться за то, что заставил ее пройти через это.

Я приподнимаю бровь.

— А что ты делал рядом с моей машиной?

— Хотел перерезать тебе тормоза, как и обещал.

— Понятно, — я иду к своему столу, не в настроении вступать в наш обычный разговор, в котором он каждый раз угрожает от меня избавиться, а я притворяюсь, что боюсь или что он меня до смерти пугает.