А вот меня беспокоит.

Потому что ему так, блять, может стать хуже.

Я шагаю к нему, дождь промочил меня до костей. Когда я приближаюсь, он поворачивается в мою сторону, стрела целится в меня. Его глаза сужаются, когда в них просыпается узнавание.

В его взгляде есть что-то неспокойное, цвет не такой как обычно. И что это значит, если я могу прочесть его настроение по одному лишь взгляду?

Вероятно, что все зашло слишком далеко.

Честно говоря, я бы не отказался, чтобы он пристрелил меня, как во время инициации.

Но вместо этого он опускает лук и снова сосредотачивается на мишени.

— Решил заняться стрельбой из лука, чтобы следить за мной?

— Чтобы увидеть тебя.

Он выпускает стрелу и попадает ниже центра. Он разочарованно вздыхает и опускает лук, чтобы посмотреть на меня.

— Что если я не хочу тебя видеть?

— Для этого мне нужно услышать соответствующую причину. Тебе надо научиться разговаривать, даже когда ты злишься. Иначе, как я пойму, в чем проблема?

— Забыли.

Он вытаскивает другую стрелу, перекатывая кончик между пальцами.

— Нет, если ты все еще злишься.

Он запрокидывает голову, слегка нахмурившись.

— Почему для тебя это так важно? Злюсь я или нет.

— А почему это не должно быть для меня важно? Я хочу заботиться о тебе.

— Я сам могу о себе позаботиться.

— Знаю, но все равно хочу быть рядом. Например, как сейчас, — я хватаю его за руку, прохлада его кожи отражается от моей ладони. — Стреляя по мишени в такую погоду, ты совершенно о себе не заботишься. Твое тело – мое, и ты не можешь безрассудно распоряжаться им. Мы поняли друг друга?

Он тяжело сглатывает, его беспокойные глаза колеблются и мерцают. Они такие потерянные и встревоженные, что мне хочется убить того, кто сделал их такими, даже если это я.

Его губы посинели, и я замечаю небольшой порез на краю его перчатки для стрельбы. Я осторожно снимаю ее и осматриваю рану. Она неглубокая, но вид ее все равно меня раздражает.

— Откуда рана?

Он молча пожимает плечами, как будто его мысли витают за много миль отсюда.

Тот факт, что он не бросает язвительных комментариев, беспокоит меня больше, чем рана.

Обмотав его руку платком, я тащу его в сторону раздевалки.

— Мы едем домой.

В его шкафчике есть лишние запасные спортивные штаны и футболки, я беру себе те, что мне больше всего подойдут. Пока мы переодеваемся, я продолжаю украдкой поглядывать на него.

Он ведет себя… странно.

Это настораживает.

Теперь остается только догадываться, почему меня этот психопат беспокоит.

— Прекрати, — бормочет он, его голос тише, чем обычно.

— Прекратить что?

— Глазеть на меня, как чертов извращенец.

— Почему я не могу смотреть на то, что принадлежит мне?

Он отворачивается, но не раньше, чем я улавливаю румянец, ползущий по его шее.

По крайней мере, одна вещь не изменилась.

Он ведет себя как чертовски грозный, но при мне краснеет. Это восхитительно и чертовски мило.

Как только мы оделись, я проследил, чтобы он оставался под зонтом, пока мы идем к его машине.

— Дай мне ключи. Я поведу, если ты устал.

— Ни за что. Ты хоть знаешь, как ее водить?

— Это машина, а не космический корабль.

Он с обожанием поглаживает крышу автомобиля.

— Это особенная машина. Дедушка подарил мне ее на двадцатилетие. Единственная в своем роде, с матовым черно-зеленым кузовом, а четырехтурбинный двигатель W16 мощностью 1200 лошадиных сил развивает крутящий момент в 1500 нанометров. Не говоря уже об аэродинамическом дизайне, рассекающем воздух, или о карбоновом фильтре кузова. Ты особенная, да, Медуза?

— Ты назвал свою машину «Медуза»?

— Конечно. Она невероятная.

— Это просто смешно.

— Не слушай его, малышка, — мурлычет он, поглаживая машину, как свою любовницу.

Я ревную его к проклятой машине, потому что он с ней нежно разговаривает и называет малышкой?

Да. Да, блять, ревную.

Из-под машины что-то выпрыгивает, и мы оба замираем, когда по ноге Гарета ползет крыса.

Подождите. Не крыса.

Маленький, насквозь промокший черный котенок мяукает, вцепившись своими крошечными коготками в штаны Гарета.

— Убери его от меня, — Гарет пытается пошевелить ногой, но котенок крепко вцепился в его штанину.

— Значит, не только собаки. Ты еще и кошек боишься? — спрашиваю я, удивленно.

— Нет, я просто не знаю, как обращаться с животными. Они непредсказуемые маленькие дьяволы, как и дети.

— Наверное, он просто голодный, — я передаю ему зонт и опускаюсь на корточки.

Котенок жалобно мяукает, его маленькие коготки еще сильнее цепляются за штаны Гарета.

— Эй, малыш. Из-за тебя этот большой, мускулистый дядя, который любит тыкать во все подряд ножом, начинает паниковать. Не хочешь слезть с него?

— Я не паникую. Просто давай быстрее.

Я смеюсь и хватаю котенка, он шипит, затем начинает только громче мяукать.

— Тяжелая жизнь в столь юном возрасте?

Когда я встаю, держа кота в руке, Гарет немного отстраняется и смотрит на него так, будто это бомба.

— Просто положи его на землю или сделай с ним что-нибудь.

— Он умрет под дождем.

— Тогда давай отдадим его в приют.

— Они все уже скорее всего закрыты. Мы заберем его домой и завтра что-нибудь придумаем.

Он ничего не говорит и садится в свою драгоценную машину, которая мне теперь почему-то не нравиться. Что? Он обращается с ней лучше, чем со мной.

Котенок, похоже девочка, дрожит у меня на коленях, когда я сажусь на пассажирское сиденье.

Пока мы едем в ближайший зоомагазин, она зарывается в шарф, которым я ее обмотал. Гарет паркуется, ворча что-то себе под нос, а я захожу внутрь, чтобы купить все самое необходимое. Продавщица дает мне краткий курс по уходу за котенком и рекомендует на всякий случай посетить круглосуточного ветеринара.

У моих мам две собаки, а у меня никогда не было ни кошки, ни домашнего животного – отец никогда бы не позволил такой ерунды, – так что для меня это неизведанная территория.

Когда я возвращаюсь, Гарет подозрительно смотрит на пакет, но ничего не говорит, и мы едем к ветеринару. Он остается возле двери, пока я со всем не разберусь, его поза напряженная и оборонительная, как будто он готовится к драке.

Когда я возвращаюсь с котенком в переноске, завернутым в мой шарф и крепко спящим после осмотра, Гарет морщится.

— Ты не можешь просто оставить ее здесь? — спрашивает он, уже на полпути к машине.

— Это ветеринарная клиника, а не приют. И она уже успокоилась, просто голодная и нуждается в небольшой заботе.

— Прекрасно, — он бросает взгляд на маленькое создание, когда заводит машину.

— У тебя никогда не было домашних животных?

— Не совсем. У мамы был толстый кот, когда я был ребенком. Этот ублюдок царапал меня и Килла при каждом удобном случае. Даже отец не мог от него спастись. Ему нравилась только мама. Мы же избегали его как чуму.

— Боже, так у тебя теперь травма?

— Нет, — ворчит он. — Этой штуке лучше меня не царапать.

Я смеюсь, не в силах себя остановить.

— То есть ты действительно боишься кошек.

— Нет, — огрызается он, звуча почти оскорбленно.

— Конечно, как скажешь.

— Кейден!

— Что? Я тебе верю.

— Но ты смеешься. Для тебя это смешно?

— Очень. Твоя слабость – это беззащитные маленькие животные.

— Они не беззащитные. Эти гады непредсказуемые.

Я снова смеюсь, и он смотрит на меня с убийственным взглядом, который теперь, я считаю милым.

По крайней мере, он больше не в плохом настроении, как тогда, когда я встретил его на стрельбище. Впрочем, мне еще предстоит выяснить корень проблемы. А пока я буду просто наслаждаться тем, как до смерти вывожу его из себя.

Глава 23