Он звучит так разбито и потерянно.

И впервые я не могу остановить его. Не могу залечить его раны или успокоить эмоции.

И теперь я жалею, что вообще знал Кассандру и женился на ней. Возможно, сейчас она была бы жива и счастлива, а я, естественно, нашел бы дорогу к Гарету, как и должно было быть.

Ведь это с ним у меня единая душа, а не с ней.

Гарет опускает свой забинтованный лоб на мой, как будто устал, и резко вдыхает, принюхиваясь ко мне так, как он обычно делает.

Я тоже вдыхаю, втягивая его в свои легкие. Его запах привязывает меня к реальности.

Его прикосновения.

Его дыхание.

Как подергивается его верхняя губа, как смягчаются его глаза.

Я одержим каждым его сантиметром, его радостью, его гневом, его телом и каждым словом из его уст. Забудьте о том, чтобы вырезать внутри себя дыру размером с него. Она уже там есть.

Как и то, что он течет по моим венам.

Но он не дает мне сказать и слова, а я не хочу еще больше его волновать. Кажется, он не готов верить ни единому моему слову.

— Я не должен был позволять себе попадать в твою ловушку, становится зависимым от тебя, привыкать к тебе, — его резкое дыхание касается моих пересохших губ. — Я должен был избегать тебя с самого начала. Я сразу почувствовал одержимость, а от нее мне только хуже. Она поглощает меня. Ты поглотил меня, Кейден. И мысль о том, что ты в моей жизни, потому что тебя поглотил кто-то другой, застилает мое зрение красным. Провоцирует мою убийственную сторону – ту, которую я поклялся подавить, чтобы меня не поймали. Но уже слишком поздно. Ты уже поймал меня на крючок. И единственный способ спастись – это оторвать мне голову.

— Гарет, нет, не делай себе больно. Лучше сделай больно мне. Хорошо? Пристрели меня. Отруби мне руку. Сломай мне ноги. Делай со мной все, что хочешь.

— Я не могу, — он отпускает меня, его пальцы дрожат, когда он тихонько хихикает. — Я не могу причинить тебе боль. Потому что это причиняет боль и мне.

— Тогда я сделаю это. Я изувечу себя.

— Нет. Я хочу, чтобы ты жил, Кейден. Я хочу, чтобы ты был физически здоров, но морально испорчен – так же, как ты испортил меня, — он поворачивается на пятках, его голос достаточно резок, чтобы прорезать напряжение. — Я покончу с одержимостью и избавлюсь от тебя.

— Гарет… — я делаю шаг к нему, но взгляд, брошенный им через плечо, останавливает меня.

Этот взгляд обещает, что он уничтожит себя, просто чтобы заставить меня смотреть.

Ему настолько больно. Он настолько растерян. Настолько склонен к самоубийству.

И последнее, чего я хочу, это провоцировать его.

Поэтому я отпускаю его.

Но когда он уходит, я тихонько говорю:

— Моя жизнь – твоя, и ты можешь отнять ее, когда захочешь, маленький монстр.

Он не останавливается. Не поворачивается. Даже не оглядывается. Но его голос звучит пусто, когда он говорит:

— Дело не в том, чтобы отнять твою жизнь, а в том, чтобы вычеркнуть тебя из моей.

Глава 34

Гарет

Сколько я себя помню, внутри меня была пустота.

Пустота, которую невозможно ни заполнить, ни поддержать, ни устранить.

Это как дыра в небытие, которая становится все шире и глубже с каждым днем, с каждым месяцем, с каждым годом.

Поначалу я ее презирал. То, что отличало меня от моих родителей. Что отличало меня от других детей моего возраста.

Но потом я увидел, как Килл принял это. У него тоже была пустота, но он называл ее суперспособностью. Он гордился ею – гордился своим мозгом, своим восприятием, своей способностью подминать других под себя.

Он не скрывал ее. А выставлял напоказ, делал все, что хотел, когда и как хотел.

Но не я.

Потому что, в отличие от Килла, мне не все равно, что думает папа.

Мне нужно его одобрение. Я люблю его одобрение. Я жажду его.

Мысль о том, что однажды он может посмотреть на меня с неодобрением, как это было с Киллом, – мой самый страшный кошмар.

Поэтому я зашил эту пустоту кусочками своей души и засунул ее в самый темный угол своего сознания.

Ближе всего к тому, чтобы заполнить ее, я подошел, когда убил Дэвида. Когда почувствовал, как его сущность перетекает в мои руки. Когда его широкие, безжизненные глаза смотрели на меня, зная, что в тот момент я был его Богом.

Прилив жизни хлынул в меня в виде его крови. Она заполнила пустоту до краев, и, кажется, я вздохнул с облегчением, глядя на его распростертое тело, лежащее на кровати.

На той самой кровати, где он годами издевался над Харпер, пока она не лишила себя жизни, спасаясь от него.

Возможно, я даже улыбнулся. Возможно, смеялся, как сумасшедший, потому что впервые эта пустота ощущалась заполненной.

Я был в эйфории.

В восторге.

Я плыл на мирном облаке, сидя в своей тихой, красивой белой комнате.

Пока не вспомнил о папе.

Пока не представил себе хмурое выражение его лица.

И вся моя радость рухнула и сгорела.

Точно так же он хмурится и сейчас, когда мы сидим в моей комнате. Стены выкрашены в темно-зеленый, приглушенный цвет, который сочетается с остальным декором. Я все время смотрю на черные шелковые простыни.

Как в его квартире.

Ненавижу шелк. Он напоминает мне о моей белой комнате, залитой кровью. О той, которую я никогда не смогу привести в порядок.

Прошло два дня с тех пор, как Кейден поручил своим телохранителям доставить меня на частном самолете из Чикаго в Нью-Йорк, а затем отвезти в дом моих родителей.

Все устроила Надин – его начальница службы безопасности, или как она там себя называет. Вернее, Симона. Это ее настоящее имя. Надин – это псевдоним, которым он заставил ее пользоваться, чтобы врать мне.

Мама плачет и ухаживает за мной без остановки с тех пор, как я приехал, и у меня от этого голова идет кругом.

Ненавижу ее эмоциональность. Возможно, потому что у меня нет этого переключателя в мозгу, и я не могу ее понять.

И хотя обычно я понимаю ее любовь, сейчас ее переполняющие эмоции – как гвозди по меловой доске, усиливающие стук в моем черепе, который не прекращается с тех пор, как я уехал.

Она сказала, что приготовит на обед мои любимые блюда, и, честно говоря, я рад, что она ушла. Мама – хороший человек. Она посвятила свою жизнь нам и благотворительности. Я не должен быть неблагодарным кретином.

Но с моими перепадами настроения мне нужно, чтобы она ушла. Последнее, чего я хочу, – это сорваться и причинить ей боль.

Она не виновата, что родила двух монстров.

Остается только папа.

И дедушка, который не отходит от меня с тех пор, как я здесь.

Папа – Ашер Карсон – по сути, младшая версия дедушки. Черные волосы зачесаны назад. Мощная линия челюсти. Глубокие зеленые глаза. Единственное, что я унаследовал от него.

Он спокоен и собран. Не эмоциональный, как мама. Единственный раз я видел, как он терял спокойствие, когда мама лежала в больнице и мы думали, что у нее рак. Опухоль оказалась доброкачественной, но те несколько дней он пребывал в бесцельном состоянии. Расстроенный.

Я помню, как наблюдал за ним и думал: «Такая любовь опасна».

Потому что самый сильный мужчина, которого я знаю, сломается, если потеряет ее.

И еще я помню, как подумал: «Я рад, что такая любовь никогда не найдет меня».

Но, черт возьми, как же я ошибался.

— Теперь ты расскажешь мне, что произошло на самом деле? — спрашивает папа, его голос мягкий, но напряжение разрезает его, как лезвие.

— Оставь его в покое, — отвечает дедушка, его тон тверд, но сдержан.

Дедушка хмурится меньше, чем папа, его прямая осанка не соответствует его возрасту. Прядки белых волос падают ему на лоб и ложатся на глубокие морщины, прочерченные на его лице. Эти линии, вырезанные временем и опытом, придают ему спокойную властность, даже когда выражение его лица становится мягче.