Мои руки слегка дрожат, но я пытаюсь контролировать их, когда подношу сигарету к губам. Едкий вкус табака наполняет легкие, резко контрастируя с жжением льда.

Я бросил курить давным-давно, когда думал, что теперь у меня есть все, что я когда-либо хотел.

Пока не понял, что нет.

Пока жизнь, которую я построил, не развалилась к чертовой матери.

И даже тогда я держал себя в руках.

Но больше не смог. После сегодняшнего дня.

После того, как меня ударила в живот реальность и сраное напоминание о том, что я позволил себе слишком приблизиться.

Приблизиться слишком лично.

И мне не должно это нравиться.

Вот почему я устроил себе это наказание. Мой отец любил так обучать меня и брата дисциплине – бросал нас в ледяную ванную, а если быть точнее, комнату, пока мы буквально не начинали умирать от переохлаждения. Он приглашал врачей, которые следили, чтобы мы в конце концов не умерли от болевого шока.

Так что это двойное наказание. Дать холоду заморозить во мне всю ту дурь, о которой я думал, и заодно вспомнить старого доброго папочку.

Онемевшие пальцы с трудом удерживают сигарету, но я делаю затяжку, позволяю дыму обжечь горло, а потом медленно выдыхаю. Дым клубится в воздухе, густой и тяжелый, прежде чем рассеяться в холоде.

Я вдыхаю аромат лаванды, закрываю глаза и чувствую каждый укус льда. Мое тело – всего лишь сосуд боли, парящий в ледяной тишине. Я позволяю холоду поглотить меня, позволяю ему обжигать, разрывать пределы моих мыслей, заглушая желание утонуть в чем-либо несущественном.

А он как раз несущественный.

И все же тень, которая появляется за моими веками, имеет глубокие светло-зеленые глаза и растрепанные светлые волосы. На его лице играет легкая усмешка, а на щеках сверкают насмешливые ямочки, которые мне хочется проткнуть.

Чтобы как вампир выпить его гребаную кровь.

Но я также хочу схватить его за тонкую талию и усадить на свой член. Я хочу почувствовать, как он извивается и краснеет, кусать его красные ушки и пощипывать соски.

Я хочу убить его также сильно, как трахнуть.

Вот как сильно мне ненавистно желание обладать этим ублюдком.

Чертов ребенок. Формально – нет, но он все равно младше меня больше чем на одиннадцать лет.

А я никогда даже не смотрел на кого-то не моего возраста.

Никогда.

Как и никогда не смотрел на мужчину с намерением обладать им, но вот мы здесь. Есть в моей новой игрушке что-то такое, что заставляет меня постоянно возбуждаться. Чем чаще я его вижу, тем больше мне хочется делать с ним необъяснимые вещи.

Я хочу сломать его, так как он принадлежит мне.

Заявить на него свои права.

Проглотить целиком.

Мой член дергается. В чертовой ледяной ванне.

Смысл этого наказания был в том, чтобы успокоить его раз и навсегда.

И что происходит сейчас?

Он думает только о нем, а не о лаванде.

Какой вообще тогда смысл в этом запахе?

Мне нужно встать и позвонить брату, чтобы он не явился ко мне домой. Нужно просмотреть, что Джетро прислал мне по поводу возможной утечки данных. Нужно продолжить составлять учебный план.

Но я не двигаюсь.

Этого недостаточно.

Я могу продолжать лежать в этой ванне.

— Это что, один из твоих извращенных фетишей?

На секунду мне показалось, что я слышу его голос. Я настолько одержим им, что у меня уже начались галлюцинации.

Но когда я медленно открываю глаза, он стоит у бортика ванны, одетый в свою привычную одежду, в которой следит за мной – черные джинсы, низко свисающие на бедрах, и толстовку с капюшоном, скрывающую его мускулистую фигуру.

Светлые пряди выглядывают из-под капюшона, а его глаза кажутся темнее под тусклым светом. С высокими скулами, прямым носом, очерченными губами и четкой линией челюсти он похож на настоящего Адониса. Бога, который находится прямо под моим ботинком.

И я не хочу его топтать.

Пока.

Я подношу сигарету ко рту, наблюдая за ним, и мой взгляд задерживается на его губах. Губах, которые мне так хочется снова поцеловать.

Которые мне не следовало пробовать, потому что одного вкуса было достаточно, чтобы обратить меня в их веру.

Мой маленький монстр – одна из тех непонятных малоизвестных религий, которые вращаются вокруг боли.

И доминирования.

И чертовых запретных желаний.

Он прочищает горло, явно чувствуя себя неловко под моим пристальным взглядом, и это заставляет меня улыбнуться.

Мне доставляет удовольствие видеть, как он нервничает.

Я выпускаю облако дыма и жду, пока оно не рассеется в воздухе.

— Твое противозаконное поведение выходит из-под контроля. Опять взлом и проникновение?

— Я ничего не взламывал. Просто ввел твой код и вошел. Тебе следовало его сменить, если не хотел, чтобы у меня был доступ в твою квартиру. Кроме того, это ты сказал, что я могу приходить к тебе, раз уж знаю, где ты живешь.

Он много говорит, когда нервничает. Наверное, потому что не привык к тому, что кто-то лезет в его жизнь. Хотя не думаю, что ему нравится тратить свое время на других, поскольку он слишком пренебрегает окружающими.

Но он тратит свое время на меня.

Как и внимание.

Он здесь, потому не может не тратить на меня свое время.

Когда я продолжаю молча наблюдать за ним, он сужает глаза.

— Ты не замерз? У тебя губы синие.

— Ты смотрел на мои губы? — я позволяю своим губам изогнуться в ухмылке. Не смог удержаться.

Никакой лед не сможет лишить меня рассудка, пока этот мелкий ублюдок просто существует рядом со мной.

— Наблюдал за твоим жалким состоянием, — говорит он со своей естественной снисходительностью, и высокомерие, которое он так хорошо скрывает на публике, теплыми волнами проносится по моей замерзшей коже.

— Смотря на мои губы? Если хотел, чтобы я тебя поцеловал, тебе нужно было всего лишь попросить.

— Избавься от своей гребаной надуманности.

— Следи за языком. И если бы я это надумал, ты бы не стоял сейчас в моей ванной, как потерявшийся щенок, ищущий своего хозяина.

Его губы приподнимаются в оскале, и я жду, когда он набросится на меня, чтобы я мог утянуть его в глубины ванны. Мои пальцы судорожно цепляются за сигарету, и все следы гребаного оцепенения исчезают.

Должно быть, меня выдает мой взгляд, потому что его глаза немного расширяются, и он сжимает губы в линию. На его щеках появляются ямочки, но не такие глубокие, как когда он улыбается.

А он часто делает это в кампусе. Со своими фальшивыми друзьями и знакомыми. Улыбается так, будто чемпион в этом виде спорта.

Но никогда не улыбается рядом со мной.

Интересно, почему?

На самом деле я точно знаю причину, но это не заставляет меня меньше презирать остальных.

— Просто выходи уже. Я буду ждать снаружи. Если потеряешь сознание, я дам тебе умереть.

— Ты когда-нибудь думал о том, чтобы написать книгу о жестокой любви?

— Нет, но думаю написать книгу «Как убить своего профессора – инструкция для чайников», хотя, возможно, у тебя уже не будет возможности ее прочитать.

Я смеюсь, и он замолкает, любопытный взгляд озаряет его яркие зеленые глаза, но затем, похоже, он отбрасывает свои мысли и выходит за дверь.

Я наклоняю голову, наблюдая за его походкой. Он уверен в себе, но дело не в этом. А в осанке.

Прямой, идеальной осанке. Я хочу сломать этот гребаный позвоночник, чтобы он больше никогда не смог поднять головы.

Но, возможно, сначала я должен сделать фото этой осанки.

Я тушу сигарету о лед, затем встаю и иду в душ, включив воду на полную мощность. Мои мышцы протестуют, а лавандовый аромат почти не ощущается, теперь его затмевают сандаловое дерево и бергамот. Запах настолько мужской и его, что я впечатываю кулак в стену, стоя под горячим душем.

Боль не помогает изгнать эту неприятную энергию, пульсирующую в мышцах моего живота и подергивающую член.

Потому что он снаружи.