Я поднимаюсь с пола и осматриваюсь. Теперь, когда дело дошло до рукопашной, ситуация начинает меняться. Габриэла мчится сквозь толпу, как безумный дервиш. Пользуясь преимуществом своего роста, она низко наклоняется, чтобы ударить по коленным чашечкам. Как только мужчина оказывается на земле, все заканчивается.

И тут я вижу их. Русский в костюме старика Кеттлмена и сумасшедшая цыпочка из поезда входят в парадную дверь. Вблизи и при таком освещении я все еще не могу сказать, что это не он. Пожалуй, он больше похож на Кеттлмена, чем тогда, на крыше обсерватории. Какая бы магия ни была заключена в этом обсидиановом клинке, она должна быть чертовски мощной.

А вот женщина выглядит не очень. Она вся в синяках, избита до полусмерти. На одной стороне её лица, менее чем в дюйме от глаза, большой красный рубец. Левая рука у нее забинтована. Я вижу, как сквозь нее сочится кровь. У нее на шее следы укусов. Те мертвые пассажиры поезда действительно здорово над ней поработали. Интересно, как ей удалось спастись.

Она видит меня с другого конца комнаты, дергает русского за рукав и показывает пальцем. Он видит меня, видит, как развивается бой. Я чувствую, как он черпает силу из местного источника. Большую часть. Габриэла вскидывает голову, кровь забрызгала её лицо, запуталась в волосах. Она тоже это чувствует.

Я двигаюсь слишком медленно, и у меня заканчивается энергия. Даже если бы я захотел пересечь комнату со стороны мертвых — это самоубийство, ведь в этой комнате мертвых больше, чем живых, у меня не хватило бы сил на это. Я подумываю о том, чтобы просто швырнуть что-нибудь в его сторону, но прежде чем я успеваю что-либо сделать, он касается рукой пола, и волна силы окружает его кольцом. Я достаточно много призывал, чтобы понять, что он только что вызвал кавалерию. Рядом с лестницей вспыхивает сигнальная ракета, еще одна у стойки администратора. Я чувствую движение воздуха позади себя и оборачиваюсь.

Существо, стоящее там, около семи футов ростом, сложено как борец. Мускулы на мускулах. Гладкая, черная, как полированное черное дерево, кожа с тонкими красными прожилками прямо под кожей. Там, где должна быть голова, находится клубящаяся масса щупалец, извивающихся, как змеи в огне. Каждая рука заканчивается кистью с открытым ртом на ладони, с острых зубов которого капает зеленая жижа.

Демонов легко вызвать. Кажется, что они сидят там, в каком бы аду они ни находились, и просто ждут, когда кто-нибудь позвонит по их номеру. Все эти ритуалы, песнопения, круги и свечи? Это дерьмо не для них. Это для нас. Это защита, которая требует много времени. Сам призыв происходит очень быстро.

А это значит, что, кого бы он ни призвал, он настолько дикий, насколько это возможно.

Тварь быстро выбрасывает одну из своих рук, хватая меня за левое плечо. Я поднимаю опасную бритву и рассекаю запястье. Кости нет. Лезвие проходит насквозь. Тварь отдергивает руку, и я отрываю её от своего плеча, зубы вырывают плоть, как у миноги.

Боль мешает мне сосредоточиться. Это жгучее копье агонии. Я отшатываюсь назад, волна головокружения захлестывает меня. Существо замахивается на меня другой рукой, как сенокосилка, и, прежде чем я успеваю поднять руку, чтобы отразить удар, оно бьет меня по голове. Я врезаюсь в толпу и приземляюсь на тело одного из людей русского.

Мое зрение затуманивается. Левая сторона моего тела немеет. Я пытаюсь пошевелиться, но меня парализует, как товарный поезд. Конечно, эта чертова штука должна быть ядовитой. Мои суставы замерзают. Надеюсь, она не настолько ядовитая, чтобы остановить мое сердце. Мир вокруг меня замедляется, то появляется, то исчезает, становится черным.

Секунда, минута. Я не могу сказать точно. Когда ко мне возвращается зрение, отель полон дыма, огня, криков. Языки пламени ползут по стенам, расползаются по потолку. Я пытаюсь встать, но не могу. Лучшее, что я могу сделать, это перевернуться на бок, но даже это дается с трудом. Не лучшая точка обзора. С этого ракурса я действительно вижу, насколько все хреново.

Пожар просто адский. Я вижу, как дверь Дариуса охвачена пламенем. С ним все будет в порядке, но никто не может ни войти в эту дверь, ни выйти из нее. Среди обломков отеля горят тела. Опорные балки на потолке угрожают обрушиться. Если яд не убьет меня, я сгорю заживо.

Кто-то начинает тащить меня по полу. Мое плечо превратилось в сплошное месиво, из раны хлещет кровь. Я то теряю сознание, то прихожу в себя, перед глазами мелькают кадры, а потолок проплывает мимо. В одну секунду я знаю, где нахожусь, а в следующую — уже нет.

— Если ты умрешь, это будет чертовски неудобно — говорит Габриэла, вытаскивая меня за дверь. её голос звучит как будто издалека. Я пытаюсь что-то сказать, но едва могу пошевелить губами, не говоря уже о том, чтобы издать какой-либо звук. Кажется, я теряю много крови.

Затем ругань, выстрелы. Звон бьющегося стекла. Вдалеке завыли сирены. Я вижу, как кто-то отшвыривает Габриэлу в сторону, словно она тряпичная кукла. Лицо мужчины расплывается у меня перед глазами, когда я теряю сознание.

— Он еще не умер, детка — говорит он — Сначала мы должны снять с него шкуру.

Глава 8

Пустынное шоссе в полдень. Горы вдали напоминают лунный пейзаж, земля выжжена и гола. Мимо проносятся скелетообразные пальмы, мертвые стволы с высохшими листьями. Воздух настолько сухой, что ветер, задувающий в окно "Кадиллака", ощущается как наждачная бумага.

— Это неправильно — говорю я.

— Это ты мне говоришь — говорит Алекс. Он сидит за рулем, зажав бутылку пива между ног — Эта штука ведет себя как гребаная корова.

Это мое "Эльдорадо". Ну, то самое "Эльдорадо", которое я украл у мертвого мага в Техасе. Только я оставил его в Сан-Педро, когда перегнал всю машину на мертвую сторону и у меня не хватило энергии, чтобы вернуть его обратно. Насколько я знаю, он все еще там.

— Нет — отвечаю я — Ты, машина. Я машу рукой проносящемуся мимо пейзажу, удивляясь, что могу поднять руку после того, как меня избили в отеле — Все это. Где мы, черт возьми, находимся?

— На самом деле, нигде. Послушай, у нас не так много времени. Ну, у тебя его не так много. У меня из задницы все валится.

— О чем, черт возьми, ты говоришь? Есть что-то знакомое в этом пейзаже, в сухости воздуха, в ощущении опустошенности.

— Ты здорово взвинчен — говорит он — Они думают, что у тебя связаны руки, и так оно и есть. В буквальном смысле, если подумать. Но у тебя есть козырь. Тебе просто нужно понять, как им воспользоваться.

— Все это происходит у меня в голове, не так ли?

— В основном. Я не хочу тебе этого говорить, потому что это только ускорит неизбежное. Но твоя смерть никому из нас ничего хорошего не принесет. По крайней мере, пока — Он делает глоток пива.

— Ты могла бы просто рассказать мне то, что мне нужно знать.

Он качает головой — Я даже не хочу тебе этого рассказывать. Ты либо поймешь это, либо нет. И, честно говоря, я надеюсь, что ты этого не сделаешь.

— Кто ты на самом деле?

Машина попадает в выбоину.

— Дерьмо — говорит он. Пейзаж содрогается, горы мерцают, исчезают, снова появляются в поле зрения — Ладно, дальше будет действительно паршиво. Просто помни, что есть другой выход. Тебе просто нужно за него ухватиться.

"Эльдорадо" врезается в самую большую выбоину, лопается шина, меня заносит. Меня бросает на приборную панель, и я с громким треском ударяюсь головой о ветровое стекло. Все погружается во тьму.

Я просыпаюсь от запаха крови и дыма, жужжания флуоресцентных ламп. Какое-то складское помещение, картонные коробки с безымянными телевизорами с большим экраном, DVD-дисками, стереосистемами. Некоторые из них все еще лежат на поддонах, обернутых в пластик, другие сложены штабелями вдоль одной стены.

Стены покрыты красными каракулями, нарисованными от руки. Безумные закорючки. Резкие, судорожные линии. Я узнаю некоторые из них. Руны для связывания, барьеров. Некоторые из них нанесены чернилами на мою кожу. Другие я никогда раньше не видел. Но я уловил суть. И это не очень хорошо.