Но вся эта сцена, весь это публичный цирк отзывались в душе Дмитрий спонтанной жаждой действия. Чтобы не думала Орлова о своей жизни, каких бы надежд и далеко идущих планов не возлагала на этого нелепого клоуна, сейчас девушка определенно нуждалась в спасении. Хотя бы от пересудов толпы, готовой, в этом мужчина был уверен, оголтело обвинить ее во всех тяжких и приписать не только роман со стриптизером, но и все остальные смертные грехи.
Он хотел одним махом снести дверь в ее стерильную квартиру, вышвырнуть этого обделавшегося птенца в окно и заткнуть рот всем тупым подхалимам и подлецам, подпевающим блогеру-идиоту. Но на другом конце города он мог только сжимать кулаки и смотреть в экран, чувствую жгучую, тошную тягу к чужой невесте, и дикое, животное желание оказаться рядом.
Не как любовник. Как щит, стена, за которой можно спрятаться, когда на тебя вылили ушат дерьма на глазах у всего города.
Не рассуждая и не спрашивая разрешения, он выскочил за дверь, быстрее лифта, который никак не хотел ехать на девятый, сбежал вниз, перемахивая по две ступеньки, и завел «Харлей». Сердце билось в висках. Он мчал по ночному городу, кажется, несколько раз не заметив красные светофоры. Фаркас больше не думал о пропасти их миров, разнице статусов, о женихе, который скоро поведет ее под венец. Перед глазами стояла девушка — величественная даже в мокром распахнутом халате, натянутая струной, готовой лопнуть в любой момент. На том видео, где голос звучал тихо и ровно, взгляд кричал о помощи. Это был взгляд смертельно раненного зверя, который, никому не показав слабины, идет умирать в чащу леса.
У подъезда на Крестовском шел настоящий шабаш. Не хватало только факельного шествия. Два телевизионных фургона, девки с фонарями мобильных, истошно кричащие что-то про любовь, ловцы кадров с длиннофокусными объективами и даже наряд полиции для иллюзии порядка. Дмитрий заглушил мотор в сотне метров от стихийного митинга в поддержку инфантильного идиотизма. Набрал номер Алены.
Сбросила. Что ж, ожидаемо. Такие не любят выносить страдания на публику, скорее сдохнут в одиночестве от боли и тоски, чем покажут слабину. Фаркас уважал силу духа, но той, кто сейчас игнорировала звонки, спрятавшись в темноте за шторами, действительно была нужна помощь. Выругавшись сквозь зубы, написал сообщение: «Жду у черного хода. Ворота для мусоровозов и уборщиков. Выходи через пять минут. Мужик на черном на харлее с луной — я. Не выйдешь — пойду звонить в домофон и орать под окнами твое имя».
Конечно, это была не просьба, а откровенный шантаж. И, наверно, он должен был проявить уважение к ее выбору, попытаться найти другой, более мягкий подход. Но быстрее всего из стресса выводит именно шоковая терапия. На другую модель поведения просто не было времени, да и желания, если признаваться себе начистоту. Дмитрий требовал, потому что знал: дашь выбор, и Аленка сгниет в одиночестве, съедаемая стыдом и гордостью.
Пять минут тянулись вечностью. Он то и дело сверялся со временем и уже был готов выполнять угрозу и давать дополнительный повод для хайпа митингующим, как дверь черного хода открылась, разрезая ночь полоской теплого света. Вышла тонкая, похожая на тень фигура — вся в черном. Джинсы, свитер, собранные в небрежный хвост волосы. Без макияжа и статусного шмотья Алена выглядела школьницей лет семнадцати, такой алкоголь без паспорта не продадут. С бледного лица смотрели напряженные пронзительные глаза — взгляд, загнанного в ловушку, но не сдающегося зверя.
— Зачем приехал? — хрипло, осипши и прямо в сердце уже нескрываемой болью. — Хотел убедиться? Он прав. Я — стерва. И чуть с тобой не переспала…
— Садись, — прервал Дмитрий, протягивая запасной шлем.
Девушка послушно села за спиной, обхватив его так, как делала это в ту ночь, с которой все началось. Но теперь в ее объятиях не было вызова, а только бесконечная усталость и потребность в опоре.
Он мог поехать на «Станцию» — Серега в любое время рад гостям и собутыльникам. Мог отвезти к себе в Лахту и даже трахнуть. Скорее всего, она бы не возражала — репутация и так разрушена, уже нечего терять. Мог просто кружить по городу, как тогда, чувствуя за спиной теплоту тела и желая, чтобы эти тонкие руки не покидали его пояс. Но, он просто рванул в ночь, подальше от слетевшихся стервятников и от квартиры, где слишком много скрытого одиночества и показного счастья.
Через десять минут мотоцикл остановился на старой, чудом уцелевшей в череде реноваций, еще советской детской площадке на Елагином. Скрипучие ржавые качели, скамейка с облупившейся краской и песочница, чаще используемая котами, чем детьми.
Алена приняла выбор места без комментариев. Молча села на сидение, от которого осталась одна треснувшая доска. Так же не говоря ни слова и, глядя в какую-то пустоту над его плечом, приняла крышку термоса с горячим чаем. Двумя ладонями, согреваясь, как в мороз.
— Лучше бы коньяк, но я не готовился, — попытался разрядить атмосферу Дмитрий. Но девушка не ответила, только плечи нервно передернулись под темным свитером.
— Я не следил. Не смотрел стрим. Серега скинул, узнав тебя. — Фаркас должен был объяснить. Дать понять, что ее личная жизнь неприкосновенна, что он принимает и уважает ее пространство, но судьба порой имеет свои представления о происходящем. — А увидев, приехал.
— И зачем? — Алена не смотрела на мужчину, уставившись в темноту парка.
— Чтобы ты не осталась одна. Хуже всего оставаться один на один с каруселью головнятины. Толку ноль, только все глубже себя закапываешь.
Дмитрий достал один наушник, протянул девушке, второй оставив себе. Открыл плейлист и включил Чайковского, ту самую шестую симфонию, страстную и обреченную одновременно. Принцесса вздрогнула и впервые перевела на него взгляд. В темноте ее глаза казались огромными.
— Ты помнишь.
— А разве можно иначе, если… — «если человек тебе не безразличен» осталось невысказанным, но Алена, похоже, поняла — протянула руку и коснулась его пальцев, сжатых на металлическом поручне. Едва уловимо, но этого хватило, чтобы Дмитрий стиснул зубы и выдохнул шумно, гася неуместное. Он ее хотел, и это было совсем не в тему. Хотел прижать к себе, вдохнуть запах, смешанный с ночным холодом, стереть поцелуями ту грязь, что на нее вылили незаслуженно. Но это было мародерством. Как грабить человека, попавшего в аварию.
Рядом с ним сидела не просто женщина, которую желало тело. Это была крепость, павшая не в бою, а взятая путем вероломного предательства. Это была душа, изнасилованная позором, и меньше всего Аленке сейчас требовалась очередная победа мужского тестостерона.
— Что будешь делать? — спросил он тихо, подливая еще чай.
— Не знаю. — Девушка прикусила губу, точно сдерживая слезы. — Все кончено. Репутация, свадьба, карьера… Все.
— Херня, — отрезал он. — Люди забудут. Каждое диво на час, так моя маман говорит. Уже послезавтра никто не вспомнит про Орлову и Митрофанова. А ты сильная — переживешь и это. Только если сама не захочешь страдать.
— Страдать я точно не хочу, — Алена криво усмехнулась. — А насчет силы… Иногда мне чертовски хочется быть глупой и слабой. Чтобы решали за меня, а не я. С дураков спроса меньше.
Дмитрий понимающе хмыкнул. А потом, внезапно поднявшись, посмотрел на нее озорно, как шалопай, замышляющий хулиганство.
— Раскачать тебя до солнышка?
Девушка взглянула обеспокоенно, словно на буйного пациента психиатрии. А затем с неожиданной решимостью кивнула, вцепившись в ржавые ручки качели.
— А ты сможешь?
— А-то! — Фаркас рассмеялся и толкнул со всей силы. Сидение со скрипом отлетело назад, а Аленка тихо взвизгнула совсем по-девчачьи.
— Сильнее! — скомандовала, подмахивая и ускоряя скрипящую конструкцию. Мужчина послушно выполнил просьбу, вкладывая всю силу в следующий толчок.
— Еще! — голос обретал громкость, пока девушка с каждым махом взлетала все выше и выше, хвост волос взметался над головой, свитер то натягивался от встречного ветра, облепляя фигуру, то надувался парусом на спине. А на бледных щеках проступил румянец — сначала просто вызванный контрастом ночной прохлады и внутреннего жара, но постепенно явно означающий чистый радостный восторг. Дмитрий и сам чувствовал себя как в детстве — мальчишка, качающий понравившуюся девочку на качелях. Просто потому, что захотелось — и радуясь одной ее улыбке и счастью в ярких и совсем не ледяных глазах.
