«Для вашего же блага». Какая лицемерная чушь! Он произносил это, в то время как сам едва не задрожал от желания принять то, что она предлагала, от желания поверить в эту внезапную, невозможную перемену.

Он сбросил сюртук, расстегнул воротник рубашки, но облегчения не почувствовал. Воздух в комнате казался густым и спертым, хотя окно было приоткрыто. Он подошел к умывальнику и плеснул на лицо ледяной воды из кувшина. Вода стекала по щекам и капала на пол. В зеркале на него смотрел не новобрачный, а человек на грани срыва. Светло-каштановые волосы, обычно безупречные, беспорядочно падали на лоб, а холодные голубые глаза, унаследованные от матери, были запавшими и слишком яркими, с темными кругами под ними, которые не исчезали даже после редких часов забытья. Это было лицо его отца, но без той звериной ярости, которая появлялась у старого графа в конце. Пока она ещё не появилась у него. Пока…

Он отвернулся от зеркала. Не сейчас. День и так был достаточно долог.

Он любил Фрею. Это было самым нелепым, неудобным и непреложным фактом его существования. Он влюбился в тот миг, когда впервые увидел её на балу у Стенбери -неистовую, смеющуюся, с глазами цвета летнего неба, полными дерзкого вызова всему миру. Она была пламенем, а он - уже тогда чувствовал на себе вечный холод надвигающейся ночи. Он знал о семейном проклятии, знал, что его отец, его дед, его прадед - все они сходили с ума от бессонницы и умирали в муках, не в силах отличить реальность от кошмара. Он не имел права связывать с кем-либо свою жизнь. Но когда отец Фреи, погрязший в долгах, случайно намекнул на возможный союз, Лусиан, вопреки всем доводам рассудка, согласился. Это была слабость, эгоизм, желание хотя бы на короткое время прикоснуться к солнцу, даже зная, что оно его обожжет.

И оно обожгло. Фрея, узнав о помолвке, возненавидела его с первого дня. Все считали её всего лишь избалованной и юной, но Лусиан видел больше. Видел глубину этой ненависти, подпитываемую, как он позже догадался, шепотками её сестры и, вероятно, коварными нашептываниями Эдгара. Она видела в нем тюремщика, похитителя её свободы, старика, хотя ему не было и тридцати, чудовища с холодными глазами. Она не скрывала своего отвращения. А он, вместо того чтобы отступить, ожесточился. Если уж ему суждено быть чудовищем в её глазах, пусть будет им. Он отвечал холодностью на её выпады, формальностью на её истерики. Легче было притвориться, что её ненависть ему безразлична, чем признать, что каждое её презрительное слово вонзалось ему в сердце, как отравленный клинок.

И вот теперь - эта перемена. Спокойный голос в спальне. Твердое «да» в церкви. Этот едва уловимый, почтительный наклон головы во время поцелуя. И предложение разделить брачное ложе, исходящее от той, что кричала, будто предпочтет смерть его прикосновению.

Его кулак со всего размаху ударил по мраморной столешнице умывальника. Боль, острая и чистая, на миг затмила хаос в голове. Это должна была быть уловка, новый, более изощренный план! Возможно, Эдгар, поняв, что открытая конфронтация не работает, убедил её сменить тактику - растопить его лед притворной нежностью, заставить снизить бдительность, выведать его слабости, информацию о поместье или же просто сделать его посмешищем, когда он, старый дурак, поверит в искренность и будет отвергнут с новой, более изощренной жестокостью.

Мысли кружились, сливались и набегали друг на друга, как волны во время шторма. Он почувствовал знакомое, ненавистное ощущение - сухость во рту, учащенный, неровный пульс в висках, странную легкость в голове, будто мозг вот-вот отделится от черепа. Один из многих признаков. Его рука непроизвольно потянулась к стоявшему на комоде небольшому ларецу. Он открыл его и вынул маленькую темную склянку с опиумной настойкой. Доктор предостерегал от частого употребления, но ночи были такими длинными, а эта ночь обещала быть бесконечной.

Он отмерил несколькими каплями меньше обычной дозы - не мог же он позволить себе полностью отключиться, не зная, какая игра ведется в его доме,- проглотил, запивая водой из кувшина. Горьковатый вкус разлился по языку. Он сел в кресло у холодного камина, откинул голову на спинку и уставился в темноту потолка, ожидая, когда лекарство притупит остроту мыслей и хоть немного смоет накопившуюся за день усталость.

Его отец, в последние месяцы перед тем, как его пришлось запереть в комнате со смягченными стенами, тоже был подозрительным. Он видел заговоры в каждом взгляде слуг, слышал угрозы в шуме ветра. Лусиан боялся этого больше самой смерти - потерять контроль, потерять себя, увидеть ненависть или страх в глазах, в её глазах. Лучше уж быть холодным и отстраненным чудовищем, чем безумным, которое вызывало бы жалость.

Лекарство начало действовать, накрывая сознание тяжелым, дымчатым покрывалом. Мысли стали вязкими и медленными. Он видел лицо Фреи - не сегодняшнее, а прежнее, искаженное ненавистью. «Дьявол!» Эхо того крика все ещё жило в стенах этого крыла. Как она могла думать, что он забудет? Как он мог поверить, что что-то изменилось?

Его разбудил стук в дверь. Не тихий, учтивый стук Гроува, а резкий и настойчивый.

-Лусиан! Я знаю, что ты там! Открой, ради всего святого, или я вышибу эту проклятую дверь плечом!

Голос был хрипловатым и знакомым до боли. Лусиан открыл глаза. Свет раннего утра резал их. Он провел рукой по лицу, ощущая онемение во рту и тяжесть в конечностях от неглубокого, наркотического сна. Стук повторился.

-Иду,-пробормотал он, с трудом поднимаясь из кресла. Ноги были ватными.

Он отпер дверь.

На пороге стоял лорд Себастьян Холт, виконт Элмвуд, его единственный, пожалуй, друг. Себастьян выглядел так, будто проскакал всю ночь верхом - его дорожный плащ был в пыли, волосы, темные и непокорные, выбивались из-под помятой шляпы, а на энергичном, насмешливом лице застыло выражение живейшего любопытства и беспокойства.

-Наконец-то!-воскликнул Себастьян, без лишних церемоний входя в комнату и оглядываясь с явным презрением.-Боже, Лусиан, здесь похоронный склеп, а не спальня. Ты что, женился вчера или принял постриг?

-Что ты здесь делаешь, Себастьян? - спросил Лусиан, закрывая дверь. Голос его звучал хрипло от недосыпа.

-Что я делаю? Я примчался из Лондона, получив твое лаконичное и абсолютно неинформативное письмо о том, что ты, наконец, решился и женишься на этой юной фурии Уиндем! Мне пришлось выпытывать детали у твоего управителя в городе. Почему ты не сказал мне раньше?

-Не видел в этом необходимости,- отозвался Лусиан, подходя к столу и наливая в стакан воды. Рука его слегка дрожала.

-Не видел необходимости?-Себастьян сбросил плащ на стул.-Друг детства, почти что брат, женится на девице, которая, по слухам, публично назвала его «ледяным истуканом», и он не видит необходимости предупредить меня, чтобы я мог хотя бы морально подготовиться к твоим похоронам в первый же месяц брака?

-Она не собирается меня убивать,- мрачно усмехнулся Лусиан, отпивая воду.

-А что она собирается делать?- Себастьян присел на край стола, внимательно вглядываясь в лицо друга. -Помилуй, ты выглядишь ужасно. Хуже, чем обычно. Брачная ночь была столь утомительной?

Лусиан метнул на него острый взгляд, но Себастьян лишь приподнял брови с немым вопросом.

-Нет,-коротко ответил Лусиан.-Брачной ночи не было. И не будет.

Себастьян замер, и его шутливое выражение сменилось на серьезное.

-Понятно. Значит, всё как и предполагалось изначально. Формальный союз. Жаль. Хотя, учитывая обстоятельства…-он не договорил, зная о семейном проклятии Грейстоков.-Но тогда почему ты выглядишь так, будто провел ночь не в одиночестве, а на поле боя?

Лусиан отвернулся, снова глядя в пустой камин.

-Потому что она ведет себя странно.

-Странно? Фрея Уиндем? Не может быть!-ирония вернулась в голос Себастьяна.

-Перестань, это не смешно.-Лусиан обернулся, и в его глазах горело неподдельное смятение.-Она извинилась в день свадьбы. Вела себя в церкви безупречно. Даже более чем безупречно. Она не отстранилась когда я поцеловал её после обряда. А вчера вечером она намекнула, что готова исполнить супружеский долг, более чем намекнула.