Море приняло ее.

Холод. Пронзительный, абсолютный холод сковал тело. Тяжелые доспехи — кольчуга и кожа, спасавшие от мечей, — теперь стали ее якорем. Они тянули вниз, в чернильную тьму.

Соня попыталась грести, но тело не слушалось. Вода заполнила уши, заглушив рев шторма, превратив его в далекий, ритмичный гул. Перед глазами плыли зеленые круги. Она видела, как удаляется поверхность, освещаемая вспышками молний, как темный силуэт «Морозной Девы» исчезает в вихре пены.

Воздух в легких закончился. Инстинкт требовал вдохнуть, но разум знал, что вдохнуть можно только смерть.

Сознание начало угасать, сужаясь до крошечной точки света. Последней мыслью Рыжей Сони, прежде чем тьма поглотила ее окончательно, была не мольба о спасении, а холодная ярость: «Если я встречу морского бога в аду… я плюну ему в лицо».

Сознание возвращалось к ней медленными, болезненными толчками, словно прибой, бьющий о скалы. Сначала пришел холод — пронизывающий до костей, влажный холод, от которого сводило мышцы. Затем — вкус соли и песка во рту. И, наконец, боль. Каждая клеточка ее тела ныла, словно ее пропустили через жернова мельницы.

Соня открыла глаза и закашлялась, исторгая из легких морскую воду. Над ней нависало серое, равнодушное небо. Шторм утих, оставив после себя лишь рваные облака и горы выброшенных на берег водорослей, пахнущих гнилью.

Она попыталась приподняться и со стоном упала обратно. Ее великолепный чешуйчатый доспех, спасший ей жизнь в десятках битв, теперь покоился на дне океана. Она сама срезала его кинжалом, когда поняла, что тяжесть металла тянет ее на дно. Теперь на ней оставались лишь изодранные в клочья льняная рубаха да короткие штаны, которые едва прикрывали наготу. Ее сапоги, пояс с золотом, верный топор — все было принесено в жертву ненасытному богу морей ради одного — выживания.

— Смотри-ка, что выбросило нам море вместо дохлой рыбы, — раздался грубый мужской голос.

Соня резко повернула голову. В десяти шагах от нее стояли трое. Это были воины, но не те безмолвные стражи в лакированных масках, что охраняли покой Императрицы. Эти были одеты в доспехи из грубой кожи и бамбука, выкрашенные в ржаво-бурый цвет, напоминающий панцирь краба. Их лица были открыты, и на них застыла смесь удивления и похоти.

— Рыжая, — хмыкнул второй, опираясь на копье. — И рослая, как кобыла.

— Помогите мне… — прохрипела Соня, заставляя себя подняться на дрожащие ноги. Гордость не позволяла ей ползать перед этими людьми. — Я Рыжая Соня. Капитан корабля, нанятого вашей Императрицей. Мне нужно в столицу…

Воины переглянулись и разразились громким, лающим смехом.

— Слышал, Таро? — загоготал первый. — Эта оборванка — капитан! А я тогда — сам Император!

Прежде чем Соня успела среагировать, древко копья ударило ее под колени. Она рухнула на песок, и грубые руки тут же скрутили ее, заламывая руки за спину с такой силой, что хрустнули плечи.

— Тихо, дикарка. Ты пойдешь с нами. Наш господин, даймё Кендзи, любит диковинные вещицы, выброшенные штормом. Может, он не велит сразу отрубить твою рыжую башку.

Замок даймё Кендзи нависал над рыбацкой деревней, подобно хищной птице, сидящей на гнезде. Это была суровая крепость, сложенная из серого камня, лишенная того изящества и магического ореола, что окружали дворцы столицы. Здесь пахло не благовониями, а сушеной рыбой, нечистотами и железом.

Соню протащили через внутренний двор, где тренировались самураи, и швырнули на пол в главном зале.

Даймё Кендзи восседал на низком помосте, лениво попивая сакэ из фарфоровой чашечки. Он был тучен, его лицо лоснилось от жира, а маленькие глазки бегали, словно тараканы. Он был вассалом Императрицы, но здесь, в своей провинции, он был богом.

— Итак, — произнес он, оглядывая распростертую перед ним женщину с тем видом, с каким мясник оценивает тушу. — Мои люди говорят, ты утверждаешь, будто ты — великая воительница.

Соня с трудом подняла голову. Кровь сочилась из ссадины на лбу, заливая глаз, но ее взгляд оставался прямым и острым, как кинжал.

— Я убила жреца Дагона и уничтожила «Черный Наутилус», — процедила она сквозь зубы. — Я выполнила заказ Химико. Доставь меня в столицу, князь, и награда будет щедрой. Императрица знает мое имя.

В зале повисла тишина. Затем Кендзи медленно поставил чашечку и улыбнулся. Улыбка эта не сулила ничего хорошего.

— Какая наглость, — протянул он мягким, елейным голосом. — Ты стоишь здесь, полуголая, грязная, воняющая тиной, и смеешь лгать мне в лицо? Ты думаешь, Императрица-Ведьма станет якшаться с такой варваркой?

Он встал и, тяжело ступая, подошел к ней. Носком шелковой туфли он приподнял ее подбородок.

— Я вижу, кто ты. Ты беглая рабыня с галер южных варваров. Или шлюха, которую пираты выкинули за борт за ненадобностью. Твои сказки оскорбляют мой слух.

— Тронь меня еще раз, жирная свинья, и я вырву твой кадык зубами, — прорычала Соня.

Удар был молниеносным. Кендзи, несмотря на свою тучность, двигался быстро. Его тяжелая ладонь врезалась в скулу Сони, отбросив ее голову назад.

— Дерзкая, — удовлетворенно кивнул он, вытирая руку о халат. — Огня в тебе много. Это хорошо. На рудниках такие быстро ломаются и дохнут. Нет, для кирки ты слишком… хороша собой.

Он повернулся к начальнику стражи.

— Бросьте ее в яму. Пусть служанки отмоют ее от грязи и накормят рисом. Завтра я решу, что с ней делать. Может быть, я продам ее на невольничьем рынке в порту — рыжие волосы ценятся у извращенцев. А может… — он снова скользнул липким взглядом по ее сильному телу, — может, оставлю себе. Мне давно не хватало новой игрушки в гареме. Укрощать диких кошек — мое любимое развлечение.

— Ты пожалеешь, что не убил меня сейчас, — прошептала Соня. Ее руки сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони. Ярость закипала в ней, вытесняя боль и усталость.

— Уведите, — равнодушно махнул рукой даймё, возвращаясь к своему сакэ. — И свяжите покрепче. Не хочу, чтобы она перекусала мне прислугу.

Двое стражников грубо рывком подняли ее на ноги. Соня не сопротивлялась — сейчас у нее просто не было сил раскидать дюжину вооруженных мужчин. Но в ее синих глазах, устремленных на жирную спину князя, горел огонь, который был страшнее любого шторма. Она запомнила его лицо. И она знала: скоро это лицо исказится от ужаса.

Следующие три дня для Сони стали испытанием иного рода. Если шторм пытался сломить ее тело, то плен в замке даймё Кендзи испытывал ее терпение.

Ее держали не в сырой темнице, а в изолированном крыле гарема, где пахло жасмином и сандалом. Молчаливые служанки, семенящие мелкими шажками, мыли ее в горячих купальнях, скребли ее кожу щетками из жесткой щетины, пытаясь стереть соль и въевшуюся грязь странствий. Они умащали ее шрамы душистыми маслами и расчесывали спутанные рыжие волосы гребнями из черепахового панциря, пока те снова не засияли, подобно расплавленной меди.

Соня не сопротивлялась. Она позволяла одевать себя в шелка цвета утренней зари, подпоясывать широким оби, расшитым журавлями. Она ела рис и рыбу, которые ей приносили, с волчьим аппетитом, чувствуя, как силы, капля за каплей, возвращаются в ее измученное тело. Мышцы снова наливались стальной упругостью, а туман в голове рассеивался, уступая место холодному расчету.

Она изучала. Она запоминала расположение коридоров, смену стражи за окном, скрип половиц. Но бежать сейчас было бы глупо. Без оружия, в чужой стране, где каждый крестьянин поднимет тревогу при виде рыжеволосой варварки, она далеко не уйдет.

На рассвете четвертого дня дверь ее покоев с шумом отворилась. На пороге возник начальник стражи — тот самый, что ударил ее копьем на пляже.

— Собирайся, дикарка, — бросил он, даже не скрывая презрительной ухмылки. — Князь желает видеть свою новую игрушку. Мы выступаем.