— Гребите! Гребите, черт вас подери! — орала Соня, пытаясь удержать лодку, которая плясала на волнах, как щепка в водовороте.

Но было поздно. Чудовищная волна, порожденная взрывом в центре озера, поднялась стеной и обрушилась на них.

Лодку подбросило в воздух и перевернуло. Соню швырнуло на борт. Удар пришелся прямо в висок. Свет померк в глазах, и холодная, бурлящая, пахнущая серой вода сомкнулась над ее головой, утягивая в черную глубину.

Последняя мысль промелькнула у нее в голове — «было бы очень обидно выжить в океане, но пойти на дно в озере…» — и погасла, поглощенная этой черной глубиной.

Сознание возвращалось к Соне медленно, словно нехотя всплывало из черной, вязкой тины. Первым пришла боль — тупая, пульсирующая в висках, будто внутри черепа кузнец бил молотом по наковальне.

Она открыла глаза и тут же зажмурилась. Над головой, сквозь переплетение ветвей, пробивался серый, тусклый свет. Пахло гнилью, тиной и все еще — далекой гарью.

Она попыталась приподняться, но чья-то рука мягко, но настойчиво удержала ее за плечо.

— Лежи, капитан.

Соня повернула голову. Рядом, сидя на корточках в грязи, был Бату. Гирканец выглядел так, словно прошел через ад и вернулся обратно пешком: его одежда превратилась в лохмотья, лицо было иссечено ветками, но глаза оставались ясными и внимательными.

— Сколько времени прошло? — прохрипела Соня. Язык казался распухшим и сухим, как наждак.

— Вечер того же дня, — ответил Бату, протягивая ей флягу. — Солнце только село.

Соня жадно припала к горлышку. Вода была теплой и отдавала болотной травой, но казалась вкуснее самого дорогого вина. Напившись, она огляделась. Вокруг были только камыш, кривые деревья, наполовину погруженные в воду, и туман.

— Где все остальные? — спросила она, хотя ответ уже читался в глазах лучника. — Бьорн? Кенджи?

— Все погибли, — ровно произнес Бату. В его голосе не было жалости, только констатация факта. — Волна перевернула лодку. Кого-то размазало о камни, кто-то захлебнулся. Я нашел только тебя. Тебя вынесло на отмель, но ты наглоталась воды. Я оттащил тебя сюда, в глубь болот, подальше от берега.

Соня закрыла глаза. Перед внутренним взором все еще стояла картина: Бьорн, прикрывающий ее от удара, взрыв вулкана, стена воды.

— Что происходит вообще? — спросила она, глядя в серое небо. — Война и все такое? Чем закончилось сражение?

— Без понятия, — Бату пожал плечами. — Я не хотел оставлять тебя одну, пока ты была без сознания. Здесь полно змей и, возможно, патрулей мятежников.

Соня рывком села, преодолевая головокружение.

— Ну, теперь-то можешь, — сказала она, проверяя, на месте ли кинжал (на месте) и золотой браслет Сёгуна (к сожалению, тоже на месте). — Я уже могу о себе позаботиться.

— Уверена? — Бату прищурился, глядя на то, как ее слегка пошатывает.

— Да, — твердо сказала она. — Иди. Мне нужно знать, живы ли мы, или уже в аду.

Гирканец кивнул, оставил ей флягу и бесшумно растворился в тумане, словно сам был его частью.

Оставшись одна, Соня прислонилась спиной к стволу гнилого дерева. Голова раскалывалась.

«Зачем?» — эта мысль билась в мозгу навязчивой мухой. Зачем было это предательство на озере? Зачем Тору, этот фанатик чести, пошел на такую низость? И к чему это привело? К пробуждению вулкана, гибели ее людей и полному краху.

Она посмотрела на золотой браслет с драконами. Он казался тяжелым, как кандалы. Награда за предательство. Плата за то, чтобы стать монстром, которого она так презирала.

«Химико была права», — с горечью подумала она. — «Мы лишь фигуры на доске, которую вот-вот перевернут».

Бату вернулся через несколько часов, когда болото уже погрузилось в непроглядную ночную тьму.

— Докладывай, — тихо сказала Соня, заметив его тень.

— Нашего лагеря больше нет, — голос гирканца звучал глухо. — Я подобрался к опушке леса. Там все горит. На руинах пируют мятежники. Я слышал их разговоры у костров.

— И?

— Армия Сёгуната разбита. Часть погибла под обстрелом катапульт, пока была зажата между болотами и горящим лагерем. Часть в панике бежала. Генерал Каэль, по слухам, смог увести остатки конницы на запад, но основные силы рассеяны. Победители славят своего нового императора.

— Значит, мы проиграли, — Соня сплюнула в воду. — Великолепно. Просто великолепно.

— Здесь делать больше нечего, капитан. Если нас найдут — вздернут на первом суку.

— Согласна, — Соня поднялась, чувствуя, как злость придает ей сил. — Будем выбираться. Постепенно. В сторону столицы.

— Почему в столицу? — удивился Бату. — Там может быть еще опаснее.

— Потому что там мои деньги, Бату. И потому что я хочу посмотреть в глаза Тору, если он еще жив. Идем.

Следующие несколько дней превратились в одно сплошное, липкое и грязное путешествие. Они избегали трактов, пробираясь звериными тропами и буреломами.

Еды не было. Лук Бату остался на дне озера, поэтому охотиться на дичь было нечем. Пришлось импровизировать.

— В Аквилонии это считается деликатесом, — мрачно пошутила Соня, насаживая на прутик освежеванную лягушку. — Подается с чесночным соусом, белым вином и хрустящим хлебом.

Бату, жуя жесткое, пахнущее тиной мясо, лишь скептически поднял бровь.

— У нас в степи такое едят только когда совсем прижмет. И называют это «еда для цапли».

Они питались лесными ягодами, кореньями и злосчастными лягушками. Несколько раз им приходилось падать лицом в грязь и лежать неподвижно часами, пока мимо проходили конные разъезды мятежников. Знамена врага — желтые с черной хризантемой — теперь развевались повсюду.

На пятый день лес поредел, и они вышли к окраинам небольшого городка.

— Подожди здесь, — сказал Бату. — Ты слишком приметная со своими рыжими волосами. А я сойду за местного бродягу.

Он разорвал остатки своей рубахи, вывалял их в грязи и замотал лицо грязной тряпкой, оставив только глаза. Затем он подобрал сучковатую палку и, согнувшись в три погибели, захромал в сторону городских ворот.

Соня одобрительно наблюдала за ним из кустов. Гирканец был мастером перевоплощения. Даже она сейчас приняла бы его за прокаженного нищего, к которому лучше не подходить на пушечный выстрел.

Он вернулся через час, неся в узелке пару рисовых лепешек и флягу с дрянным сакэ.

— Новости дрянь, — сообщил он, разворачивая добычу. — В городе новый гарнизон. Всем жителям приказано славить нового императора — мальчика по имени Киёмори. Говорят, что Сёгун Тору низложен и объявлен врагом народа.

— А столица?

— Никто точно не знает. Слухи разные. Кто-то говорит, что Яматай-Кё в осаде. Кто-то — что Сёгун заперся во дворце. Но самое интересное — про тебя.

Бату усмехнулся под тряпкой.

— На площади висит объявление. За голову «Рыжей Ведьмы с Запада» назначена награда. Вес золота, равный весу твоей головы. Ты теперь знаменитость, Соня.

— Всегда мечтала, — фыркнула она, откусывая лепешку. — Ладно, идем дальше. Осторожно, лесами. Нам нужно добраться до Яматай-Кё и понять, кому продать наши мечи… или кого ими проткнуть.

Они двинулись дальше, углубляясь в чащу. Лес здесь, ближе к столице, становился другим — более древним, мрачным и каким-то… живым.

Через пару миль тропинка вывела их на небольшую поляну, где стоял старый, замшелый каменный фонарь.

— Тихо, — шепнул Бату, останавливаясь.

На тропинке перед ними сидело существо.

Оно было ростом с ребенка, покрытое густой бурой шерстью. На голове у него лежал большой зеленый лист, а в лапах оно сжимало глиняную бутылочку. Но самым странным были его огромные, круглые глаза, в которых светился озорной и немного пугающий интеллект, и непропорционально большие… части тела, о которых в приличном обществе не говорят.

Это был тануки.

Существо не убегало. Оно стояло на задних лапах и внимательно рассматривало путников, склонив голову набок.