Она навалилась на древко всем весом, проворачивая лезвие. Цучигумо содрогнулся в последний раз, его лапы подогнулись, и гигантская туша с грохотом рухнула на каменный пол, едва не придавив смельчаков.

В зале повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь треском догорающей паутины и тяжелым дыханием выживших.

Даймё Отомо, наблюдавший за гибелью своего «бога» с балкона, побледнел как смерть. Он дрожащими руками вытащил короткий кинжал-танто, собираясь совершить сеппуку — ритуальное самоубийство, чтобы сохранить честь.

— Ну уж нет, — прорычала Соня.

Она вырвала из рук Джиро, который все еще смотрел на нее как на сошедшую с небес валькирию, легкий дротик и метнула его.

Дротик пробил плечо Отомо, пригвоздив его к деревянной стене позади трона. Кинжал выпал из его руки.

— Ты не уйдешь так легко, князь, — сказала Соня, поднимаясь по ступеням к трону. Она была покрыта зеленой кровью чудовища с ног до головы, и в этот момент она сама казалась демоном возмездия. — Сёгун хочет поговорить с тобой. И он очень расстроится, если ты опоздаешь на встречу из-за такой мелочи, как смерть.

Она рывком выдернула дротик и, схватив воющего от боли даймё за шиворот, потащила его вниз, к ногам генерала Каэля.

— Груз доставлен, генерал, — бросила она, вытирая лицо тыльной стороной ладони. — Надеюсь, за живого платят больше.

Каэль посмотрел на тушу поверженного паука, потом на Соню, и впервые в его глазах промелькнуло не просто уважение, а суеверный трепет.

— Ты безумна, женщина, — тихо сказал он. — Но я рад, что это безумие на нашей стороне.

Возвращение «Волков Тору» в столицу мало походило на парадные шествия, к которым привыкли изнеженные жители Яматай-Кё. Это был марш хищников, вернувшихся с охоты, пропитанных запахом крови, гари и дорожной пыли.

Весть о том, что мятежный даймё Отомо повержен, а легендарный Бог-Паук убит, обогнала их на день. Когда авангард отряда вступил на главную улицу, ведущую к дворцу, город, казалось, сошел с ума. Тысячи людей высыпали на улицы. Они теснились на обочинах, свисали с балконов и крыш пагод.

В центре процессии, на огромной платформе, которую с трудом тащили шестнадцать буйволов, возвышалась туша Цучигумо. Даже мертвый, монстр внушал первобытный ужас. Его полосатые лапы безжизненно свисали с краев повозки, а гротескная маска застыла в последнем оскале. От туши шел тяжелый, сладковатый запах мускуса и гниения.

Толпа ахала и отшатывалась, когда повозка проезжала мимо. Матери закрывали детям глаза, старики шептали охранительные молитвы. Миф был разрушен. То, чего они боялись веками, оказалось просто куском мертвого мяса, добытым воинами Сёгуната.

Соня ехала в первом ряду, рядом с генералом Каэлем. Она не смыла с доспехов зеленую кровь чудовища, позволив ей засохнуть на черном лаке как знаку отличия. Она смотрела на толпу поверх голов, ее лицо было непроницаемым. Для нее это был не триумф, а просто завершенная работа.

У подножия Великой Лестницы, ведущей к Багровым Воротам дворца, их ждали.

На верхней ступени стоял Император Акихито, окруженный облаком придворных, евнухов и наложниц. Он был в одеждах из белого и золотого шелка, его лицо было набелено, а губы накрашены алой краской, что делало его похожим на фарфоровую куклу.

Чуть ниже, по правую руку от Императора, стоял Сёгун Тору. На нем не было придворных одежд, только функциональный боевой доспех темно-серого цвета. Он стоял неподвижно, как скала, скрестив руки на груди.

Генерал Каэль спешился и, подойдя к лестнице, преклонил колено.

— Повелитель, — его голос прогремел над притихшей площадью. — Воля Сёгуна исполнена. Гнездо мятежников разорено. Даймё Отомо доставлен в цепях для твоего суда. А его ложный бог… — он махнул рукой в сторону туши на повозке, — мёртв.

Тору медленно спустился на несколько ступеней. Он прошел мимо склонившегося генерала и подошел к Соне, которая осталась в седле. Их глаза встретились. Взгляд Сёгуна был тяжелым и пронизывающим, как зимний ветер. Он не улыбнулся, не сказал ни слова похвалы. Он просто коротко кивнул ей, и в этом скупом жесте было больше уважения, чем в тысяче цветистых речей. Он увидел оружие в действии, и оно его не разочаровало.

Затем заговорил Император.

Акихито спустился вниз, ступая по шелковым коврам, которые слуги раскатывали перед ним. Он не смотрел на монстра, он смотрел на Соню. В его глазах, подведенных сурьмой, горел странный, болезненный интерес. Он узнал ее. Рыжую варварку из клетки, которую он отправил в гарем как забавную зверушку. Теперь эта зверушка вернулась в доспехах, покрытых кровью бога.

— Воистину, удивительное зрелище, — произнес Акихито. Его голос был мягким, но в тишине он был слышен каждому. Он подошел к коню Сони почти вплотную, игнорируя протокол и недовольный взгляд Сёгуна. — Мы слышали, что именно твоя рука нанесла смертельный удар, женщина с Запада.

Соня посмотрела на него сверху вниз.

— Моя рука держала клинок, Император. Но победу одержала стая.

Акихито рассмеялся, и смех его был похож на звон серебряных колокольчиков, диссонирующий с мрачной атмосферой.

— Скромность тебе не к лицу, Дьяволица. Мы желаем услышать историю этой битвы из твоих уст. Сегодня вечером, в Нефритовом Павильоне, состоится великий пир в честь победы нашего Сёгуна.

Он протянул руку и коснулся ее сапога, запачканного грязью и кровью, своим наманикюренным пальцем.

— И ты, Рыжая Соня, будешь нашей почетной гостьей. Ты будешь сидеть по правую руку от нас и пить из нашей чаши. Это не просьба. Это воля Сына Неба.

Тору напрягся. Это было прямое нарушение субординации, попытка Императора перетянуть одеяло на себя, забрать себе игрушку Сёгуна.

Соня почувствовала, как воздух между двумя правителями Яматая наэлектризовался. Она оказалась между молотом и наковальней, между стальной властью Тору и божественным капризом Акихито.

Она медленно склонила голову, не отводя взгляда от Императора.

— Как прикажет Повелитель, — ответила она. В конце концов, на пиру кормят лучше, чем в казарме. А в игре престолов полезно знать всех игроков.

Нефритовый Павильон был местом, где сама архитектура кричала о власти и излишествах. Стены из полупрозрачного камня светились изнутри мягким зеленым светом, а на столах из черного лака дымились блюда, названия которых Соня даже не знала — языки павлинов, плавники акул, тушенные в вине, и фрукты с островов, которых нет на картах.

Соня сидела по правую руку от Императора Акихито. На ней было торжественное кимоно цвета воронова крыла, расшитое серебряными нитями, но под ним она чувствовала привычную тяжесть скрытого кинжала. Сёгун Тору сидел напротив, прямой, как клинок, и пил только воду.

— Война — это высшая форма поэзии, — вещал Акихито, изящно взмахивая палочками из слоновой кости. — Движение войск подобно течению реки, а удар меча — росчерку кисти каллиграфа. Твоя победа над Пауком, дорогая Соня, была великолепным хокку, написанным кровью на камне.

— Это было больше похоже на разделку туши на бойне, Ваше Величество, — сухо заметил Тору, не поднимая глаз от своей чаши. — Там пахло дерьмом и страхом, а не чернилами.

— Какая проза, Сёгун, — скривился Император. — Вы, военные, лишены чувства прекрасного. А что скажет наша героиня?

Соня усмехнулась, отпивая густое сливовое вино.

— Я скажу, что поэзия хороша, когда ты сыт и в безопасности, — ответила она. — А когда на тебя несется гора мяса с восемью лапами, единственная рифма, которая приходит в голову — это «бей» и «беги». Но я предпочитаю «бей».

Акихито рассмеялся, захлопав в ладоши, а Тору позволил себе едва заметную ухмылку одобрения.

Однако внимание Сони привлекли двое других гостей, сидевших в конце стола. Оба были одеты в богатые шелка Кхитая, но разительно отличались друг от друга. Один — высокий, с жестким лицом и косичками кочевника, носил одежды с меховой оторочкой. Второй — низкорослый, пухлый, с длинными ногтями, спрятанными в футляры, выглядел как утонченный бюрократ древней династии. Они не смотрели друг на друга, и воздух между ними искрил от ненависти.