Мигель

Каждый из нас должен осознавать всю ответственность, которую берёт на себя, когда принимает то или иное решение. Он должен понимать, что фантазии о людях причиняют боль. Он обязан принимать решения лишь в соответствии со своими правилами и чувствами, а не под влиянием общественности или кого-то ещё. Его решения должны быть осознанными, взвешенными и подходящими исключительно ему. Никто не должен влиять на эти решения. Никогда. Никакой человек не имеет права заставлять принимать какие-то решения, а особенно если эти решения касаются будущего. И эти правила порой уничтожают тебя. Они заставляют тебя думать, что ты всегда выбираешь что-то неверно, что ты ошибаешься, раз не получаешь в ответ желаемого. Но дело в том, что желал только ты. Это ты решил двигаться дальше. Это ты полюбил. Это ты совершил ошибки. Это всё сделал ты. Легко переложить ответственность на влияние общества, телевидения, обилия продуктов в магазинах, на соседа или кого-то ещё. Это так легко, что порой мы делаем это всё неосознанно, потому что это удобно. Удобно для всех, и для тебя, и для них. Так мы избегаем боли. Так мы прячемся, чтобы не обнажиться перед своими же желаниями. Так мы пытаемся выжить.

Я тру грудь и делаю это уже долгие часы, чтобы как-то унять боль, колющую внутри. Она, то появляется, то притупляется и становится ноющей. Я бы обратился к кардиологу, если бы не понимал, что это просто мои разорванные чувства так барахлят. Господи, мне так больно. Двигаться больно. Разговаривать больно. Держать глаза открытыми больно. Буквально всё больно, даже дышать больно. На что я надеялся, когда затеял всё это? На то, что я стану мужчиной в глазах Раэлии? На то, что она однажды поймёт, что любит меня? На то, что у нас есть совместное будущее? Боже… да почему так больно? Почему мне так чертовски больно оттого, что меня отвергли и даже не попытались увидеть во мне мужчину? Почему? Боже мой, да почему?

— Чёрт возьми! — выкрикиваю я, забив ещё один гвоздь в новый шкаф для гостиной. И мне хочется взять этот молоток и ударить по своему пальцу, чтобы унять эти подавляющие меня чувства.

Кажется, что больше чувствовать невозможно. Кажется, что я просто никогда не смогу собрать себя воедино и продолжить жить. Кажется, что этой ночью моя жизнь закончилась, и счастья я не вижу.

Конечно, во всём виноваты мои мечты. Конечно, я был чересчур уверен в том, что Раэлия любит меня. Я виноват в том, что мне так плохо сейчас. Я виноват во всём, что случилось ночью. Виноват и в том, что принял решение бороться до конца. Но вот это и есть конец. После стольких проблем и всего, что я для неё сделал, она меня не полюбила, значит, никогда не полюбит. А я больше не могу. Я унижен так сильно. Я сам себя унизил, не она, а я. Как будто я не знал, что Раэлия не стабильна. Как будто я не знал, что на одних моих чувствах и желании большего, мы долго не протянем. И я давно уже чувствовал, что теряю её. Кажется, что я даже не обладал ею, как мужчина. Я делал только то, что она хотела, чтобы ей было удобно. Я больше не могу… не могу. Я стал одним острым осколком, который даже не может нормально разозлиться. А я хочу. Я так хочу разозлиться, стать собой, но что-то не даёт мне это сделать. Вероятно, стыд? Или же это воспитание? Я не знаю. Но чувствую потребность, сокрушительную потребность забраться глубже в себя. Там что-то есть, нечто очень ценное и важное для того, чтобы выжить сейчас. Я пытаюсь, но мои мысли снова и снова крутятся вокруг Раэлии. Я даже на себе сосредоточиться не могу, потому что сломан внутри. Она меня сломала, а я помог ей в этом.

Мне нужно побыть подальше от Раэлии, чтобы снять с себя этот дурман. Я больше никак не могу объяснить своего состояния. Это ненормально даже для меня. Возбуждаться, когда в лицо говорят о том, что меня убьют за мои желания к кому-то другому, ненормально. Что со мной не так? Да, я пережил шок. Пережил страх и панику. Я переживаю боль. Но мне нужно больше. Я хочу больше. Хочу сказать те же слова ей. Это не работает в одну сторону. Никогда не работало и не будет. Раэлия не выберет меня, как единственного. Я для неё игрушка, и это разрывает меня на части.

Безумие.

Вытираю со лба пот, чувствуя в теле невероятную слабость. Может быть, это от бессонной ночи, которая у меня была. Может быть оттого, что я ещё не пришёл в себя. Может быть, это разбитое сердце так требует внимания. Я не знаю. Но знаю одно — я должен всё закончить, пока полностью не потерял себя. Я должен.

Уже в который раз звонит мой телефон, но я игнорирую его. Я не готов ни с кем разговаривать сегодня или завтра. Я не могу. Я устал от людей. Но если ранее звонки были раз в двадцать-тридцать минут, то сейчас кто-то очень упрямый настойчиво пытается дозвониться. Я кладу в коробку стекло от шкафа и хватаю мобильный.

— Я слушаю, — сухо отвечаю.

— Мигель, слава богу, ты ответил. С тобой всё хорошо? — взволнованно спрашивает Доминик.

На заднем фоне раздаются какие-то крики.

— Да, я собираю мебель. Ты что-то хотел, Доминик? Я не в настроении с кем-то разговаривать?

— Я хотел попросить тебя о помощи. Пожалуйста, приезжай к нам как можно скорее. Я просто не знаю, что делать. Если я выстрелю в Роко, то это как-то неправильно.

— Господи. Это он так орёт? — удивляюсь я.

— Да, мы не можем его усмирить. Может быть, тебе удастся? Он ничего не слышит, ничего не хочет. Мои люди уже устали удерживать его. Он пытается причинить себе вред, и я… господи, Мигель, я просто не знаю, что мне делать. Не знаю, — Доминик тяжело вздыхает, и я слышу, что он на грани паники.

— Хорошо. Я сейчас приеду. Подготовьте шприц с успокоительным, если такой есть, — говорю я, снимая на ходу спортивные шорты, и направляюсь в душ.

— Есть такой, но он уже троих этим же шприцем ранил. У нас достаточный запас, но… хм, никто не хочет к нему подходить. Мне пришлось его связать, теперь он ползает по полу, как грёбаный червяк.

— Боже мой, Доминик, что довело его до такого состояния?

— У него сорвало крышу. Приезжай, я всё расскажу тебе. Мне просто больше некого попросить о помощи, кроме тебя, Мигель. Я понимаю, что мы все тебе уже надоели, особенно после того, что выкинула Раэлия. Но я надеюсь, что хотя бы тебя он услышит.

— Хорошо. Я выезжаю к вам.

— Спасибо, Мигель.

Бросаю телефон на полотенце и забираюсь под душ. Быстро искупавшись, я одеваюсь и выбегаю из дома. Мой взгляд задерживается на кровавом пятне рядом с моей дверью. Меня снова передёргивает от воспоминаний, но я иду дальше.

В вечернее время постоянно пробки, и я доезжаю до дома Лопесов не так быстро, как бы мне хотелось. Замечаю толпу высоких и суровых мужчин рядом с входной дверью. Они пропускают меня, и я вздрагиваю от крика Роко.

— Мигель, наконец-то, — Доминик выходит из ближайшей комнаты, встречая меня.

— Что происходит? Что с ним случилось? — напряжённо спрашиваю я.

— Он швырнул Дрона на лестницу. Лестница сделана из мрамора. Дрон упал и раскроил себе череп. Было очень много крови. Очень много. Его отвезли в больницу, он еле дышал. Ида поехала с ним и пока ещё там. Он в операционной, врачи пока ничего не говорят. У него треснул череп. Опять. Это для него может стать летальным.

Вхожу в гостиную вместе с Домиником и замираю, когда вижу Роко, лежащего на полу. Он, действительно, весь связан верёвкой, но крутится в ней и кричит. Верёвки пропитались его кровью от постоянного трения о кожу. Мало того, из его носа течёт кровь, на виске бурое пятно. Он выгибается и постоянно дёргается, его вены настолько вздуты, что, кажется, сейчас лопнут.

— Боже мой, — в ужасе шепчу я.

— Он не может остановиться. Случилось то, чего я опасался. Роко как будто обезумел, начал обвинять Раэлию в том, что она сумасшедшая, требовать, чтобы она созналась в этом. Затем он угрожал Дрону убить Раэлию, а сам приказал Дрону встать, потому что тот подтвердил слова Раэлии о том, что он ходит, и вся его инвалидность лишь фарс. Дрон встал, и ему явно было очень больно. В общем, Дрон выбрал сторону Раэлии и этим задел Роко. Сын обезумел, схватил его и швырнул на лестницу. Остальное ты уже знаешь.