Мигель

Я часто слышал, что когда умираешь, то видишь свою жизнь, ангелов и белый тоннель. Эти вещи так красиво описывали, отчего я порой завидовал тем людям, кто смог увидеть это и всё же вернулся назад. Меня постигло огромное разочарование, когда я не увидел ни ангелов, ни белого тоннеля, ни чего-то ещё. Умирать неприятно. И нет ничего лёгкого в том, чтобы умереть. Это больно и странно. Такое ощущение, что тебя погружают на глубину в океан, и ты слышишь всё очень плохо, а ещё тебе сложно дышать, появляется страх, что ты не успел сделать какие-то глупости. К примеру, меня сильно раздражал тот факт, что я до сих пор не скрыл улики убийства в своей квартире. Да, я подбирал варианты нового напольного покрытия. И нет, я не психопат. Никто не понимает, почему я делаю свой выбор и стараюсь не терять рассудка, когда случается что-то плохое. Я переключаю своё внимание и не поддаюсь панике. Паника никогда не помогает в принятии верного решения. Об этом можно спросить у Раэлии. Она по праву заняла бы первое место в таком варианте решения проблем. Но ещё я помню, как мне было страшно оттого, что Раэлия пострадает из-за меня. Из-за того, что я не смог увидеть больше, чтобы помочь ей раньше, зарядить мобильный, поговорить с Роко, образумить того, кто мог бы не дать ей снова рухнуть на землю и разбить до крови колени. Да, это было страшно. Страшно, оттого что её посадят в тюрьму из-за того, что никто не захочет понять причины, почему она немного не в себе. Вероятно, я её оправдываю, потому что иначе пойму, что… мои чувства никогда не получат взаимного ответа. Но с другой стороны, умереть это тоже хорошо. Тебя не постигнет разочарование. Ты не похоронишь своих родителей, а будешь помнить их живыми и счастливыми. Не совершишь ошибку, которая приведёт к гибели детей. Ты просто поставишь свою жизнь на финальную паузу, и это была хорошая жизнь. Умереть, узнав, какие сильные чувства ты можешь испытывать, это прекрасное завершение истории.

Я пока не знаю, повезло мне или нет. Жить со шрамами в тонкой кишке можно. Но можно ли жить без любви? Нужно ли так жить?

Я прихожу в себя, пребывая в тумане. Знакомые голоса будят меня, и я различаю всхлипы мамы, угрозы Мирона отбить мои яйца за пережитый им страх, бубнёж и крик отца на брата, чтобы тот оставил меня в покое, мягкие и ласковые прикосновения сестры, поглаживающие мою руку. Но это всё быстро пропадает, и снова наступает темнота. Выходить из наркоза паршиво. Это темнота и резкая боль, непонимание и невозможность ничего контролировать. Затем снова темнота, которую ты не помнишь. Словно по щелчку ты, то открываешь глаза, чувствуя себя таким жалким и слабым, то закрываешь их, притворившись невоспитанным трупом, который даже беседу поддержать не может. Подобные пробуждения терзают меня долгое время, пока я не стабилизируюсь. И первый вопрос, который я задал, не принёс мне ничего хорошего.

— Раэлия здесь? — облизав потрескавшиеся губы, шепчу я.

— Нет, милый. Она не приходила.

И этот ответ я получаю дюжину раз. Когда я остаюсь один, а это случается лишь по ночам, то с надеждой смотрю на закрытую дверь, надеясь на то, что она придёт, чтобы узнать, жив ли я. Но Раэлия не приходит. С каждым днём я угасаю внутри. Это больно. Крайне неприятно и… да, больно. Остановлюсь именно на боли, потому что обида и разочарование в себе и в нас с ней постигают меня не настолько сильно, чем я бы хотел. Я жду её… каждый день, каждый час и каждую минуту. Жду… а дверь всё так же закрыта.

— Мам, хватит, — я поджимаю губы.

В них упирается ложка с супом, которым кормит меня мама.

— Ещё одну ложечку, сыночек, — она умоляюще смотрит на меня.

— Не хочу. Я наелся. И я сам могу себя покормить. Я уже в порядке.

— А если так? — Мама отводит ложку назад, а затем имитирует звук паровоза.

— Ты смеёшься? — спрашиваю, приподнимая брови, а вся семья, расположившаяся в моей палате, взрывается от смеха.

— Ну ладно. Вот, мать тебе больше не нужна, — убрав тарелку с супом, мама обиженно надувает губы и наигранно всхлипывает.

— Ты мне нужна, но я наелся. Напомню, что мне тридцать шесть лет, и я в состоянии есть сам. Это унизительно, — качаю головой, опускаясь на подушки.

— По крайней мере, я уверена, что на тебя больше никто не нападёт, пока я кормлю тебя, — фыркнув, мама встаёт с моей койки и пересаживается на диван к отцу.

Это плохая тема для разговоров. Ко мне уже приходили полицейские. Они допрашивали меня, просили описать нападавших, но я сослался на то, что абсолютно ничего не помню. А также они хотели знать, почему на меня напали не рядом с домом, а в десяти метрах от него. Пришлось соврать, что я хотел прогуляться после сложного рабочего дня, что подтвердил глава отделения. Конечно, я не выдал Раэлию. Это последнее, что я бы сделал в своей жизни. Даже если бы мне угрожали, я бы ничего не сказал. Но она так и не пришла. До сих пор Раэлия не пришла ко мне, не написала ни одного сообщения и не позвонила. И от этого мне с каждым днём становится всё сложнее и сложнее дышать.

Перевожу взгляд на свою семью. Кто-то из них постоянно находится рядом со мной или ходит взять кофе. Но сейчас они все здесь. Минди и Чед выбирают на планшете кроватку для их будущего ребёнка. Мирон с кем-то переписывается и ухмыляется. Папа читает книгу о садоводстве, а мама вяжет шапочку первому внуку или внучке. И это меня немного раздражает. Мне нужны тишина и одиночество.

Сев на кушетке, я кривлюсь от боли в животе. Швы сразу же начинают тянуть.

— Мигель!

— Эй, ты не дёргайся! Лежи спокойно!

Делаю глубокий вдох. Моё раздражение нарастает.

— Мне нужно в уборную, — говорю я, свесив ноги.

Мне просто нужна минута тишины и одиночества. Хотя бы минута.

— Я пойду с тобой.

— Мам! — возмущаюсь я.

— Что? Я тебя купала, если ты забыл. И я видела твою пипку. Надеюсь, она выросла с того момента, когда я видела её в последний раз.

Господи, дай мне сил.

Мирон, Минди и Чед краснеют от желания рассмеяться.

— Я дойду сам. И да, мама, мой пенис вырос.

— Ничего, я видела пенисы. Меня не смутить.

— Пап, останови свою жену. Ей-богу, дайте мне посрать самому, а? — рявкаю я, злобно глядя на отца.

Он поджимает губы, едва не расхохотавшись.

— Милая, Мигель должен привыкать всё делать сам. Он уже взрослый мальчик.

— Моего сына едва не убили! Я буду держать его пипку, пока он писает! И буду вытирать ему попочку после номера два! Может быть, эти инопланетяне снова придут за ним! Может быть, завтра я не смогу вытереть попочку своему сыну! — выкрикивает мама.

Её глаза наполняются слезами. Мне жаль, что им приходится проходить через это. И я рад, что не успел сообщить им об опасности и ранних покушениях на меня. Они бы с ума сошли.

— Хм, есть ещё я, мам, — Мирон с улыбкой поднимает руку. — Хочешь вытереть мою попочку?

Мама фыркает и вытирает глаза.

— Мам, я благодарен за то, что ты здесь, как и вы все, но… мне нужно побыть одному там. Хорошо? Со мной ничего не случится в уборной, обещаю. Но если мне понадобится помощь, то я точно позову только тебя.

— Хорошо, будь осторожен, — мама с тяжёлым вздохом возвращается на диван, и папа, обнимая её, целует в висок.

Дохожу до уборной и закрываю за собой дверь. Прижимаюсь к ней и прикрываю глаза. Наконец-то.

— Он так плохо ест. Скоро совсем исчезнет. Алекс, поговори с Мигелем, — доносится до меня приглушённый и беспокойный голос мамы.

— Он восстанавливается. Дай ему время, мам. Мигелю катетер сняли два дня назад, — отвечает ей Минди.

— Слушайте, это всё очень интересно, но кто-нибудь из вас знает, где Раэлия?

Моё сердце пропускает удар. Чёртов Мирон. Он постоянно лезет не в своё дело.

— Это нас не касается, — отрезает папа.

— Я тоже переживаю. Мне кажется, что они расстались, поэтому Мигель хандрит и плохо ест. Он всегда плохо ест, когда переживает о чём-то.