Спускаюсь вниз, и меня сразу же перехватывает Роко. Его глаза горят от паники и мольбы о помощи. Я хотел бы сделать для него всё, что могу, но сейчас мне нельзя этого делать. Ему нужен другой человек. Человек, который полноценно может понять всё, что творится в сердце Роко. Человек, который знает его секреты и чувства. Человек, который его любит.

— Мигель… я… Ида с отцом. Они… он увёл её в кабинет, — Роко говорит так, словно ему не хватает воздуха.

И я не удивлюсь, если это так.

— Я готов. Я хочу сдать анализы и отдать свою почку, — торопливо добавляет он.

Мягко улыбаюсь и кладу свою ладонь ему на плечо.

— Ты сейчас на грани, Роко. Мне жаль, что я понятия не имел, чем всё это обернётся. Если бы я знал, то всё сделал бы иначе. Я бы уберёг и тебя, и Раэлию, и Доминика от такого шока. Но сейчас я бы попросил тебя прийти немного в себя, ладно? Возьми небольшую паузу, поднимись к себе и прими помощь, которая тебе нужна. Одно из правил любви — не важно, вместе вы или нет, главное, отпустить в правильный момент свою гордость, чтобы разрешить другому человеку унять боль. Иди наверх, Роко. Иди в свою спальню и немного приди в себя. Я знаю, что ты отдашь всё, что можешь своей семье. Но не сейчас. Ты эмоционально потерян, это шок. Пусть он пройдёт, а потом мы поговорим. Я вернусь вечером за Раэлией. Пусть её никто не беспокоит. Вообще, никто, даже Доминик. Ты услышал меня?

Роко кивает, но взгляд у него потерянный и такой уязвимый.

— Иди, — подталкиваю его к лестнице. Надеюсь, я правильно поступил. Надеюсь, этот день поможет и Роко, и Дрону.

Тяжело вздохнув, выхожу из дома и сажусь в машину. Боже мой, да я сам сильно потрясён. Безумно потрясён всем, что услышал и узнал. Но меня ждут пациенты. Никаких ошибок. Нельзя. Вечером я вернусь к своим проблемам. Вечером, а сейчас не могу. Не должен.

Приехав в больницу, нахожу ту же рутину, что и раньше, которая немного приводит меня в чувство. Через пару часов нам привозят пострадавших в автокатастрофе, и среди них есть дети. Операционные переполнены, понимаю, что не смогу сделать операцию, но сейчас я могу организовать всех, кому-то помочь и принять пациентов других врачей.

Я пропускаю обед, потому что совсем не голоден, аппетита нет, да и пациентов много. Крик, плач, возмущения и шёпот — постоянные звуки, которые я часто слышу. И я могу это прекратить. Я могу помочь.

Пока я готовлюсь к приёму следующего пациента, звонит мой стационарный телефон, и я нажимаю на кнопку, чтобы принять вызов.

— Да. Мигель Новак, — отвечая, параллельно щёлкаю кнопкой мыши, чтобы открыть дело следующего пациента.

— Доктор Новак, первая линия, личный звонок.

— Хорошо. Соедини.

Через пару секунд раздаётся характерный звук переключения линий, и я замираю.

— Слушаю. Это Мигель.

— Михаил, что ж ты такой глупый?

Незнакомый и насмешливый мужской голос заставляет меня замереть.

— Простите, вы, вероятно, ошиблись. Я Мигель Новак, — сухо произношу. — Это линия для личных звонков.

— Михаил Фролов, ты совсем забыл свои корни. Совсем забыл, что сначала идут мягкие просьбы, затем уже приказы. Тебя же предупреждали и не раз, что твоё неповиновение имеет свою цену.

— Кто это? — напряжённо спрашиваю я.

— Мы ещё не знакомы, но можем познакомиться, если ты сделаешь верный выбор. Мы дали тебе время, ты же пошёл против нас. За каждое нарушение ты должен расплатиться, Михаил. Каждое нарушение несёт за собой наказание.

— А что-нибудь конкретное ты можешь мне сказать? Или мы так и будем играть в ваши мафиозные игры, ходить вокруг да около, так ничего и не добившись? Что ты хочешь от меня? У тебя есть конкретные претензии ко мне? — спрашивая, быстро достаю мобильный и набираю номер Доминика, полностью убирая громкость у телефона.

— У нас к тебе множество претензий. Ты получил посылку?

— С фотографиями моих близких? Да. Видел. И что? Хорошие фотографии, если бы вы мне прислали их без уродливых каракулей, я бы поставил их в рамку. Кстати, о рамках. Ты какие предпочитаешь серебристые или золотистые?

Давай, Доминик, бери трубку. Ответь мне. Ну же.

— Что?

— Я задал вопрос. Я вот предпочитаю больше золотые цвета, тёплые. Они делают мою квартиру более солнечной. А тебе какие нравятся? Серебро или золото? Я бы, — на экране появляется отсчёт времени, Доминик ответил. Я включаю громкую связь, чтобы он всё слышал, и тихо кладу мобильный рядом с телефоном, — да, я бы хотел узнать, так какие?

— Михаил, не пори хрень. Ты нарушил наш приказ. Ты за него теперь будешь отвечать.

— Хорошо. И что вы хотите от меня? Хотя я не считаю, что что-то нарушил. Никто не имеет права мне указывать.

В трубке раздаётся неприятный смех. Доминик слушает, и слава богу.

— Ты интересный, как о тебе и говорят. В общем, тебе придётся выбрать, кто сегодня пострадает из-за твоей ошибки.

— О какой ошибке ты говоришь? — перебиваю я.

— Не водись с девчонкой Лопесов. Ты нарушил приказ. Вчера ты трахал её. Да, Михаил, мы всё знаем. Мало того, ты выбрал сторону Лопесов, и это был неверный выбор.

— А судьи кто?

— Не беси меня, мать твою!

— Хорошо-хорошо, а ты можешь побыстрее зачитать приговор, а то меня пациенты ждут. Невежливо опаздывать с моей стороны, — усмехнувшись, отвечаю я.

— Блять, ты такой муторный. Пиздец какой-то. В общем, Михаил, слушай внимательно. В данный момент у тебя есть десять секунд, чтобы сделать свой выбор. Кто расплатится за твою ошибку: твой брат Мирослав или твои пациенты, как и всё детское крыло больницы?

— Что вы имеете в виду?

Вот теперь мне совсем несмешно.

— В больнице заложена бомба.

Чёрт. Я сглатываю, собираясь с мыслями, и щёлкаю мышкой. Я не могу сообщить об этом, потому что телефон занят. Но я могу написать об этом. У нас есть разные варианты, чтобы сообщить о теракте.

— В доме твоего брата тоже заложена бомба. Он сейчас там. И ты должен решить.

Нажимаю на кнопку мышки, и экран вспыхивает алым цветом. Сейчас все, у кого включена система больничного обеспечения, да и, вообще, компьютер видят моё сообщение о бомбе.

— Кто пострадает? Десять секунд. Одно слово, Михаил. Одно слово.

Я очень надеюсь на то, что Доминик всё слышал, и он сможет спасти моего брата.

— Одно слово. Я жду. Отсчёт пошёл. Не сделаешь выбор, пострадают все. Десять…

— У меня есть слово, — отвечаю, поднимаюсь из кресла, замечая, что Доминик сбросил вызов. — На самом деле у меня больше, чем одно слово. Пошёл ты к чёрту. Никто не будет приказывать и угрожать мне. И когда я доберусь до тебя, вскрою тебя, чтобы вырезать чёртовы органы.

Сорвавшись с места, вылетаю в коридор, в котором уже горят алые лампы над каждым кабинетом.

Девять.

— Уходите! Быстрее! Быстрее! Никто не пользуется лифтами! В больнице заложена бомба! — Я хватаю за руку женщину, держащую на руках хныкающую девочку, и толкаю к лестнице.

Восемь.

— Док, бомба! В больнице бомба! Три операционные заняты! Что делать?

Семь.

— Хватайте всех детей, кого сможете, и бегите! Быстрее! Быстрее! Убирайтесь отсюда!

Шесть.

Меня толкают в разные стороны, когда я смотрю на двери операционных. Господи. Что мне делать? Там дети и мой персонал. Боже мой.

Пять.

— Док, в реанимации дети и хирурги! Что делать?

— Уходите!

Четыре.

Я бегу к послеоперационным палатам.

Три.

Хватаю койки и толкаю в сторону стен, переворачивая их, вместе с кричащими детьми.

Два.

Залетаю в другую палату. Толкаю к стене койку и делаю то же самое. Да, я понимаю, что причиняю им вред. Понимаю, но это сейчас не важно.

Один.

— Док!

Толкаю койку с ребёнком в кислородной маске, который с ужасом смотрит на меня, и переворачиваю её. Она падает на пол. Из его глаз вырываются слёзы от боли, когда он оказывается зажат в углу, но защищён койкой.

Толчок и шум. Жар и грохот. Это последнее, что я слышу, прежде чем увидеть, как стёкла в палате вылетают. Кислородные баллоны взрываются один за другим. Огонь вспыхивает везде. Пол трясётся, как и стены. Стёкла в палате так же вылетают. Я прыгаю в сторону, подхваченный взрывной волной, толкнув ещё одну койку с ребёнком и успев перевернуть её. Что-то падает на меня. Что-то очень тяжёлое. Получаю сильный удар по голове, и я моментально отключаюсь. Я запоминаю только сожаление, которое вызывает тошноту. Сожаление, оттого что обманул Раэлию и не приеду вечером. Сожаление, оттого что не успел помочь другим и не узнаю, выжил Энзо или нет. Сожаление, оттого что не подготовился лучше. Сожаление, оттого что не испытываю страх, который бы помог мне защитить людей. Сожаление… лишь сожаление…