Мишу увели, и все силы, что были, оставили меня. Адреналин утих, настала апатия.

Мне вспомнился наш с мамой крошечный дом на окраине маленького провинциального города. Деревянные ставни, герань на подоконнике. Бабушкино неработающее радио, которое мы оставили в память о ней.

Я помню запах сирени по весне, сладость пионов, помню копошение воробьев под крышей.

Из всех мест, где я была, даже самых дорогих курортов, мой ветхий отчий дом — вот где я бы хотела сейчас оказаться. И чтобы мама рядом. Здоровая и улыбающаяся.

Из этих теплых, но болезненных воспоминаний меня вырывает гудок клаксона.

Булат снова ведет машину агрессивно. Подрезает кого-то, и ему в ответ сигналят. Дежавю какое-то.

— Куда ты меня везешь? — спрашиваю его с заднего сиденья, на которое он меня запихнул.

Мне кажется, что Булат не ответит, как и несколько дней назад, он сосредоточен и полностью увлечен дорогой. Но мужчина удивляет меня ответом:

— Туда, где ты будешь в безопасности.

Яснее не стало, но я больше ничего не спрашиваю. Раз не сказал сразу, значит, бесполезно допытываться.

Я боюсь Булата. Боюсь неизвестности, но успокаиваю себя тем, что он не обидит меня. Если бы не хотел — не примчался бы.

Мы едем недолго. Выбираемся из города и практически сразу сворачиваем с трассы в лес. Едем по узкой асфальтированной дороге, въезжаем в поселок с дорогими коттеджами.

Булат подъезжает к одному из домов. Его толком не видно, только крышу. Забор высокий, кирпичный. Такой не перелезть.

Ворота открываются, мы сразу попадаем на пост охраны.

Булата приветствуют охранники. На плечах у них автоматы. Мужчины коротко переговариваются, и Булат снова трогается, заезжает в гараж, паркуя машину в один ряд с другими дорогими тачками.

— Выходи, — бросает он.

Я слушаюсь и покидаю салон машины, обхожу ее, приближаюсь к Булату.

Тот смотрит вниз, задерживая взгляд на моих голых ногах, и поднимает взгляд на меня. Давит чернотой, прожигает. Непроизвольно я сжимаюсь, по телу бегут мурашки от ледяной корки, которая покрывает кожу.

— Где обувь? — спрашивает он отстраненно.

— Дома, — быстро пожимаю плечами. — Миша был решительно настроен стать отцом, так что его особо не заботила моя обувь. Чей это дом?

Перевожу тему разговора. Я не очень хочу говорить с Булатом насчет моего мужа. Я просто не знаю, что сказать. И не знаю, что делать дальше.

— Мой, — отвечает Булат и разворачивается. — Идем.

Я безропотно топаю следом за Ахметовым по дорожке вдоль дома.

Он открывает тяжелую дверь и пропускает меня вперед.

— Проходи.

Захожу в огромный холл и переминаюсь с ноги на ногу. Что дальше? К чему все это?

Булат идет вперед, я следую за ним. Дом безумно красивый, все современное, много стекла и каких-то геометрических штук. Не так, ох не так я себе представляла дом Ахметова.

Я думала, у него дворец викторианского стиля, но никак не современное жилище.

А еще тут очень тихо. Тишина оглушает.

Булат открывает одну из дверей и проходит внутрь, я остаюсь стоять на пороге.

— Это гостевая комната. Можешь расположиться здесь. Я принесу тебе что-нибудь из одежды. — Он ходит по комнате и заглядывает в шкафы, как будто он сам не знает, что где лежит.

Я бы не против утеплиться. Гулять в домашней одежде не очень приятно.

— Булат, — зову его, и мужчина впервые за вечер поворачивается и смотрит мне в глаза. — Зачем ты привез меня в свой дом?

— Михаил не в адеквате. Я не хочу давать показания ментам насчет того, что один из моих людей пристрелил свою женщину, — на лице каменное выражение, ни единой эмоции.

Ему плевать? Если так, то зачем привозить меня в свой дом? Можно было отвезти в любую гостиницу. Михаил бы не нашел меня там.

— Ты не сможешь прятать меня тут вечно, — произношу тихо.

Ахметов не отвечает, буравит меня своим черным взглядом и наконец выдает:

— Я все решу. Тебе нужно лишь не отсвечивать. И совсем скоро ты уедешь отсюда.

Это произнесено со странной интонацией, будто ему неприятна сама мысль о том, что я могу быть в его доме. Инстинктивно обнимаю себя за плечи, чтобы согреться.

Киваю. Я уеду. Да. Хорошо.

Куда — не знаю. Но уеду.

Неожиданно мне во впадину за коленкой утыкается что-то холодное и мокрое. Я дергаюсь и опускаю взгляд.

На меня смотрит питбуль. Смотрит не особо дружелюбно. Хотя вы видели где-нибудь дружелюбный взгляд у питбуля? Собака фыркает и обнажает зубы.

С громким визгом срываюсь к Булату. Едва не запрыгиваю ему на руки, хватаюсь за плечи, вся сжимаюсь от страха и осознания того, что сейчас прямо тут меня сожрут.

Булат подхватывает меня за талию, разворачивает, закрывая собой и командует:

— Лайла, фу! Сидеть!

Лайла, которая уже рванула за мной, тормозит и садится. Виляет хвостом, смотрит на своего хозяина с обожанием, как может смотреть женщина на своего любимого мужчину.

Ахметов берет мою руку за запястье и тянет вниз, к собаке. Я сопротивляюсь.

— Успокойся, — Булат только и умеет, что разговаривать командами. И причем отдает он их Лайле и мне с одной и той же интонацией. — Она не укусит.

— Обычно после этих слов собака и кусает, — выпаливаю я.

И дальше происходит необъяснимое.

Ахметов Булат Азаматович улыбается. Я замираю в шоке, зависая на выражении его лица.

Я никогда не видела, чтобы этот мужчина улыбался. Ни разу.

Улыбка преображает его лицо, делает острые черты лица мягче, чернота взгляда плавится.

Пока я зависаю на выражении лица Ахметова, в мое запястье утыкается мокрый нос.

— Нюхай. Гостья. Защищать, — говорит Булат.

Лайла шумно вынюхивает меня, фыркает. Думаю, если бы собака умела закатывать глаза, она бы сделала это.

Мне кажется, она хотела сожрать меня — как соперницу. Но вот ей сказали «фу», и она вроде бы не очень довольна этим фактом.

Лайла, сделав свое дело, убегает. А я перевожу взгляд на Булата.

Тот держит меня крепко. Пальцы болезненно впиваются мне в ребра. Моя ладонь лежит на его груди, и я слышу, как бьется его сердце, наращивая темп. На основании шеи виднеется кусок татуировки, на которую я заглядываюсь. Ахметов медленно осматривает мое лицо, задерживается на губах, опускает взгляд — туда, где моя грудь упирается в его.

Я вижу, как его выдержка трещит по швам.

Все это неправильно. Ненормально.

Дергаю ногами, чтобы он поставил меня на пол, отталкиваюсь руками, и Ахметов опускает меня на теплый пол. Тут же срывается с места и бросает:

— Я уехал.

Прихожу в себя и бегу за ним.

— А я?

— А что ты? — даже не оборачивается.

— Что мне делать?

— Что хочешь. В холодильнике должны быть продукты, сообрази себе что-нибудь на ужин. Смотри телевизор, читай книги, броди по дому. Делай что хочешь. На улицу или в подвал не суйся.

— Ты оставишь меня наедине с бойцовской собакой? — сердце ухает вниз от осознания.

Булат разворачивается и бросает со злостью:

— Варвара, у меня нет времени нянчиться с тобой. Лайла — дрессированная собака. Если я сказал, что она не тронет тебя, значит, так и будет.

Вручает мне стопку одежды и, даже не взглянув, уходит.

Остаюсь стоять в коридоре. Оглядываюсь на цокот когтей и медленно поворачиваюсь.

Лайла облизывается.

Михаил

Меня закрывают.

Сажают на цепь, как псину, а не как правую руку Булата.

— Али, блять! — луплю в железную дверь, но в ответ тишина.

Маленькая комната, буквально три на три. В углу кран и сортир. Когда-то давно, еще при отце Булата, в этом помещении стабильно проливались реки крови.

Слава о жестокости Азамата шла впереди него.

Когда тот умер, все выдохнули, потому что более безжалостного мужика свет не знал. Булат ведет свои дела по-другому. Более цивилизованно и хладнокровно. За это его боятся и уважают.