— Деньги уже не играют роли, Миша. Ее держат на аппаратах. Сказали, еще пара дней, может, недель — и все. А я даже попрощаться не успела, Миш!

Поднимаю ее на руки, как ребенка.

В этом горе Варя действительно кажется маленькой, хрупкой. Большой ребенок. Маленькая женщина.

Сажусь с ней на кровать, она клубочком сворачивается у меня на коленях.

— Я даже не успела сказать ей, что люблю.

— Детка, она знает, что ты любишь ее.

— Я не простилась…

Варя явно не в себе, смотрит куда-то вдаль невидящим взглядом.

— Может, получится еще?

Лучше бы не говорил. Вой оглушает меня.

Варвара страдает, ее выворачивает наизнанку, колотит. Все, что мне остается, — быть рядом. Обнимать.

Варвара не засыпает. Она просто вырубается на мне. Перекладываю ее на подушку, укрываю одеялом, собираю фотографии, параллельно пересматривая их.

Все они старые. Из той жизни, в которой еще не было меня.

На всех она улыбается. Своей широкой лучезарной улыбкой.

Перевожу взгляд на постель, где спит Варя. Уязвимая, крошечная. Когда я снова смогу увидеть ее улыбку? И смогу ли?

Варвара

Пробуждение очень болезненно.

Голова как камень, в глазах пульсирует. С трудом поднимаю себя с кровати и плетусь в ванную. Решительно становлюсь под ледяные капли.

Мне нужно прийти в себя. Та агония, в которой я варилась вчера, не должна повториться.

Холодные капли острыми шипами вонзаются в кожу тела и головы. Стою, пытаюсь отдышаться, потому что холод выбивает из меня дух.

— Ты ебнулась, Варя?! — кричит Миша и с силой бахает по выключателю, останавливая поток холодной воды.

Я прикрываюсь руками, а он накидывает мне на тело свой огромный халат, в котором я тут же тону.

— Я не слышала, как ты стучал, — бросаю ему упрек, а у самой зуб на зуб не попадает.

— Ты не слышала из-за своей зубодробильной чечетки! — ругает меня. — Вот нахрена туда полезла? Придатки застудить хочешь?

— Нет. Просто пыталась прийти в себя.

— Варька-Варька, — качает головой муж и поднимает меня на руки, несет на кухню и сажает на стул.

Заваривает чай, ставит передо мной кружку.

— Быстро пей и грейся, — командует.

Вытягиваю холодные пальцы и придвигаю к себе кружку.

Следом Миша ставит передо мной тарелку с яичницей.

— Ешь.

— Почему ты дома? — впервые поднимаю глаза и смотрю на мужа.

Ахаю, закрываю рот рукой.

— Твое лицо! Это Булат, да? Какой кошмар! Миша, тебе нужно к врачу.

Лицо у него как гнилой помидор. Смотреть страшно — все в гематомах и ссадинах, а ему нипочем, отмахивается:

— Да что со мной будет, Варюш? Не в первый и не в последний раз. Ты ешь.

— Миш, нам надо поговорить.

— Поговорим после того, как поешь, — говорит неожиданно мягко. — А то одни глазюки торчат.

Поджимаю губы, но ем, параллельно выспрашиваю:

— Так почему ты дома? Обычно днем тебя не застать.

— Дела отменились. Но вечером придется уехать, — хмурится. — Будет сходка.

Проталкиваю кусок в горло.

— Это опасно?

— Тебе не о чем переживать, — сжимает мои пальцы.

Доедаю, и Миша садится рядом, сцепляет руки.

— Варюш, я… Я не знаю, какие слова оправдания отыскать для того, что я сделал. Да их, наверное, и нет. Что бы я ни сказал — ничего из этого не обнулит того, что было. Я виноват во всем. Ты не заслужила такого отношения к себе. Ни измен, ни тем более того, что было в клинике. Я настоящий мудак, знаю. Варенька, девочка, я никогда не был хорошим. Но с тобой это всегда по-другому, понимаешь? Я не представляю свою жизнь без тебя. Маленькая моя, дай мне шанс. Обещаю, что теперь все будет по-другому. Я стану идеальным мужем. Пожалуйста, не уходи.

Миша Фома, раскаивающийся и распятый передо мной, — это что-то новенькое.

Мой муж не из тех мужчин, которые подстраиваются под женщину. У него все нахрапом, быстро, резко, четко. Даже иногда жестоко. То, что он переступил через себя, признал ошибки и вышел на диалог, — шок для меня.

— Я не представляю, что должно случиться, чтобы я простила тебя и добровольно осталась с тобой, — произношу честно. — Миш, я, может, глупая, может, недалекая, слишком простая. Но даже я понимаю: все, что ты делал, ненормально.

У Миши двигаются желваки, раздуваются ноздри. Он начинает злиться. Но мне настолько плевать на это…

— Ты разлюбила меня? — спрашивает с надрывом.

Растягиваю губы в грустной улыбке, наполненной тоской.

— Нет. Я по-прежнему люблю тебя. Но себя я тоже люблю, Миш. Я думаю, что для начала нам лучше пожить отдельно.

— Нет. Нет. Нет, — чеканит, закипая, но тут же успокаивается. — Твой дом тут. Прошу тебя, Варя… Варенька, ну куда ты пойдешь? У тебя мать при смерти, к чему сейчас это?

— К тому, что это твой дом.

— Этот дом и твой.

Все-таки не сдерживается, протягивает руки и сжимает мои.

— Останься со мной, прошу. Я не подойду, не коснусь тебя. Обещаю. Просто останься.

Я только собираюсь возразить, что это лишено смысла, что я не поменяю своего решения, но у Миши звонит телефон. Он извиняется и отвечает на звонок.

Видимо, что-то важное, потому что он возвращается и хмурится:

— Варюш, прости, мне нужно бежать. Дождись меня вечером, ладно? Мы закончим наш разговор.

Не дожидаясь моего ответа, он срывается, хватает телефон и ключи от машины, убегает.

Я же мою посуду, переодеваюсь и еду к маме.

Меня пускают к ней в реанимацию. Мама без сознания. Разговариваю с ней, не плачу, держусь. Рассказываю только хорошее. Вру.

Почему-то плакать больше не хочется, возможно, я просто вымоталась, все выплакала, а может, перегорело во мне что-то. Брожу по больничному парку, а потом еду в свой цветочный.

Не хочу сидеть дома и мысленно проматывать по кругу свою жизнь. Все одно — боль, предательство. Надо занять себя работой.

Встаю за прилавок и собираю букеты. Девочки косятся, но не лезут. Ухожу из магазина последняя, выключаю свет, все закрываю. Бреду домой по темным улицам города.

В девять вечера захожу в квартиру, где нет никого.

Ожидаемо.

Миша часто допоздна задерживается. Теперь я понимаю почему. Дела, да? Силиконовые, с четвертым размером?

Надо валить отсюда к чертям.

В очередной раз собираю чемодан, со злостью закидывая в него вещи. Только уйти до утра не смогу — квартиру я сняла, а вот ключи у хозяйки еще не забрала.

Обдумываю план, как начну жить самостоятельно.

Ближе к полуночи у меня на дисплее высвечивается неизвестный номер.

— Алло?

— Варвара? Это Али, я…

— Я знаю, кто вы, Али.

Голос мужчины напряжен, и я понимаю, что дело плохо.

— Варвара… Варя. Твой муж в больнице, в него стреляли…

Булат

Парни ржут как кони.

Толкаю дверь и испепеляю каждого взглядом. Десять человек резко подбираются, лица каменные.

— Хули ржете?

— Прости, шеф.

— Встреча с Джамалом через четыре часа. Вы мне, блять, нужны собранные! А петушиные шутки для сауны и телок оставьте, ясно?! — рявкаю на них.

Солдаты все до одного выравниваются по струнке.

— Ясно! — рапортуют хором.

Выхожу из комнаты и останавливаюсь, слушаю то, что обсуждают за закрытой дверью.

— Батя сегодня не в духе, — замечает кто-то.

— Да он уже несколько дней не в духе. Как Фома чудить начал…

— Ох, чует моя жопа, в расход скоро Фому пустят.

— Твоя говорящая жопа тебе так и сказала? Фома с шефом херову тонну лет вместе. Столько дерьма прошли. Так что не тебе тут пиздеть — кого в расход, кого нет.

Матерясь себе под нос, ухожу. Бабий треп, ей-богу. Не солдаты, а куры какие-то.

— Али! — рявкаю я, проходя мимо дивана, на котором тот развалился и залипает в телефоне.

Услышав мой голос, Али дергается, вскакивает на ноги, тут же спешит следом. В кабинете встает передо мной, не садится без разрешения.