— Вот и зови сначала замуж, а потом уже кино, ясно?!

Ворча, уезжают, а я разбираю продукты. Что-то спускаю в колоцец, холодильника-то нет. Что-то уношу в дом. Тут жарко не бывает никогда, не пропадет.

Переодеваюсь. Надеваю брюки, закрытую обувь, повязываю косынку на голову, беру корзинку и иду к реке.

Я тут успела выучить каждую тропинку, так что не страшно. Как у себя дома. Подхожу к реке и зачерпываю воду, омываю вспотевшее лицо. Поднимаюсь на пригорок и окидываю местность взглядом.

Ну и где тут, блин, искать золототысячник? Прикладываю ладонь ко лбу, делая козырек. Взгляд выхватывает темную фигуру на той стороне реки. Привалившись, сидит у дерева.

Медведь?

У страха глаза велики — вот уж правда.

Приглядываюсь еще раз. Никакой не медведь. Человек. Спит или без сознания.

Бросаю корзинку и бегом срываюсь вниз. Через пару минут я уже подхожу к нему. Мужчина. Весь в крови. Лицо избито, одежда пропитана кровью.

— Эй! Ты живой? — зову тихо.

Не отвечает. Но грудь вздымается.

Сажусь на колени перед ним и поднимаю голову за бородатый подбородок. Откидываю темные длинные волосы, всматриваюсь в лицо и, с тихим вскриком падая на попу, отползаю назад.

Этого не может быть.

Потому что как иначе объяснить, что передо мной сидит человек, который должен сейчас быть на другом конце страны, но никак не у меня под боком в безлюдном лесу на краю мира.

Варвара

Хожу взад-вперед перед Булатом. Нервно кусаю и без того короткие ногти.

Может, мне солнце голову напекло? Ну а как иначе объяснить то, что он здесь? Его не могло быть тут! Вот вообще никак!

Это не туристическое место. У нас нет «залетных». Все местные знают не то что друг друга — каждую собаку!

Может, это и не он вовсе?

Ну а что? Померещилось желаемое?

Отмахиваюсь от непрошеного голосочка, который язвит: «Все-таки желаемый, да?» Да, да, черт возьми!

Как сумашедшая подлетаю к мужчине и падаю на колени. Снова бесцеремонно хватаюсь за чуб, поднимаю голову. Глаза заплывшие, губа разбита. Скулы наливаются синяками, под бородой, скорее всего, то же самое. Волосы отросли почти в каре.

Это вообще что за прикол такой? Чтобы Булат — и позволил себе такие патлы? Это что-то новенькое. Но как бы то ни было, это он.

— Булат, эй! Да очнись же ты! Открой глаза!

Поднимаю ему веки — безрезультатно.

— И что мне теперь с тобой делать? — ставлю руки в бока и сдуваю с лица прядь, которая выбилась из-под косынки.

Ага. И попросить помочь, отвезти его в дом или в город некого. Даже Прасковья, и та свинтила. Эх, не вовремя. И как мне осмотреть его? Я ж в этом ни бум-бум.

Хотя при мне к женщине неоднократно приходили и с огнестрелами, и с ножевыми… народ тут такой, кровь горячая, сумасбродная. Я видела, что делала Прасковья, но никогда не думала, что однажды и мне придется делать такое!

— Так. Ладно. Погнали!

Кого я приободряю, господи? Да я сейчас сама в обморок грохнусь! А если он у меня на руках… Да щас! Ага! Хрен вам!

Скидываю теплый кардиган на землю, как могу аккуратно укладываю Булата на него. Корзинку Прасковьи на плечо закидываю. Она такая — и пришибить может за то, что растяпа, а имущество, считай, казенное.

Тяну Булана на собственном кардигане. Пот с меня градом. Косынка промокла насквозь, корзина мешает. Я не сдаюсь, благо до домика не так уж и далеко.

Тропинка утоптана, но кое-где торчат корни. Нежничать я не могу, ну куда мне? У меня и так силы на исходе! Поэтому тащу Булата прямо по корешкам. Больная спина — мелочи по сравнению с вон той раной, из которой течет кровь.

До домика дохожу на автопилоте, затягиваю Ахметова в дом, сама падаю рядом с ним. Едва достаю до кувшина, наливаю себе воды и с зубодробильной чечеткой пью воду, пока руки выдают неадекватную дрожь.

— Теперь самое интересное, — шепчу и подаюсь к Булату. — Давай, родненький, помоги мне.

Сначала сажаю его, потом пытаюсь поднять за подмышки. Это вообще нереально. Да он весит больше меня в три раза!

С десятой попытки кое-как водружаю его тело на стол, сама падаю на пол. Дышу со свистом.

Мне бы сейчас помощь не помешала…

Стаскиваю с себя насквозь пропитанные потом брюки и свитер, оставаясь в обычных трусах. Бегу к шкафу, нахожу свой хлопковый халат, подвязываю пояс, меняю косынку, заново собираю волосы. Растапливаю печь, ставлю на нее чайник и большое железное ведро, а потом бегу к колодцу за новой партией воды.

Берусь за ножницы и беспощадно срезаю одежду с мужчины. Носить ее уже невозможно. Вся она до ужаса грязная и порванная.

Первым делом глаза подмечают главное: Булат очень похудел. Видны ребра, на пальцах сильно вырисовываются костяшки. Навскидку он потерял килограмм пятнадцать — двадцать. Да, я не видела его тело, но рубашки все отлично демонстрировали.

Сейчас мускулы тоже видны, и еще как! Жилистый, только мяса нет совсем.

Кожа покрыта множеством синяков, как и лицо. Масса царапин, язвочек, рваных порезов — мне кажется, такие оставляются ветки. Костяшки рук сбиты, ногти обломаны, под ними грязь.

Такое ощущение, что Булат просидел в землянке несколько месяцев. Без еды, в голоде и холоде.

Но самая главная моя проблема — пулевое ранение у него в боку.

На жалость нет времени. Сейчас бы очень помогла бабуля, но чего уж тут. Будем справляться сами.

Аккуратно ощупываю кожу вокруг места, где вошла пуля, чуть поднимаю Булата за бок, заглядываю за спину, а там… там чисто. Значит, пуля внутри.

Судорожно выдыхаю.

— Кто ж тебя так, а?

Готовлю тряпки и принимаюсь за дело. Обтираю место пулевого сначала простой водой, потом наливаю кипятка из чайника, обрабатываю еще раз, уже горячей водой.

Булат по-прежнему без сознания.

Достаю из шкафа бутылку со спиртом, лью на рану. Тишина. Беру пинцет, который был обработан еще после последнего применения, но все равно лью и на него спирт.

Аккуратно как могу раздвигают края раны, ища пулю.

И вот тут Булат начинает стонать.

— Ш-ш-ш, терпи, мой хороший, терпи, родной.

Естественно, он не в адеквате. Принимается мычать, а потом и вовсе размахивать руками. Вернее, одной, вторая как будто отнялась.

Перехватываю его руку и опускаюсь ниже, почти ложусь на Булата. Мои губы возле его уха. Вторую руку кладу на его щеку:

— Дай мне сделать что надо, Булат. Миленький, пожалуйста, не сопротивляйся. Слышишь? Я помогу, обещаю.

Его глаза закрыты, но он будто все понимает, хрипит окровавленными губами:

— В-варя-я.

— Я, родненький, я.

— Какое хорошее видение, — даже растягивает рот в улыбке, в уголках запекшаяся кровь. — Значит, умру счастливым…

— Не умрешь, — произношу твердо и выдаю неожиданно: — Ты мне нужен, Булат. Дай мне тебе помочь.

Глажу по колючей бороде, вывожу пальцем узоры, а сама тянусь к скуле. Нежно, почти невесомо касаюсь губами синей кожи.

— Я так люблю тебя… — шепчет едва слышно.

Выпрямляюсь и отдергиваю руку, будто не слова, а его тело обжигает.

Трясу головой:

— Что ты сказал?

Но Булат уже все, отъехал.

— Может, оно и к лучшему? — бормочу и снова принимаюсь за дело.

Еще раз засовываю пинцет в рану. Ахметов стонет, но больше не дергается. Пулю нахожу очень быстро, достаю и тут же принимаюсь обрабатывать кожу. Кровь течет сильнее, руки трясутся. Зашиваю специальной иголкой и ниткой. Получается рвано и некрасиво, но Булату сейчас явно не до красоты.

Его тело напрягается, руку сводит судорогой, она дергается.

Игнорирую. И ее, и свою поступающую истерику.

— Я, когда маленькая была, бегала на речку, — начинаю рассказывать то, что первым приходит на ум.

Делаю я это для себя или него — непонятно, но Булат затихает. Слушает, что ли? Глаза закрыты.

— У нас там знаешь, как красиво? Ивы, камыш. Маме не говорила, знала, что она заругает меня.