Наконец впереди вижу огонек и, чем ближе я подхожу, тем отчетливее различаю очертания небольшого деревянного домика.

Успокаиваю сердце, выдыхаю и, прихрамывая, иду вперед.

Возле самой двери замираю, перевожу дух и заношу руку, чтобы постучать, но с той стороны мне кричат:

— Заходи, чего топчешься?! — голос старческий, сварливый.

А слух у нее животный. Как птица, подметила мои шаги и среагировала.

Толкаю дверь и захожу внутрь.

Прасковья откладывает в сторону пучок трав, из которых плела косичку, пока я не пришла.

Прокашливаюсь:

— Здравствуйте…

Прасковья рассматривает меня с интересом, заглядывает в глаза, даже обходит по кругу. Мне кажется, что сейчас она отправит меня восвояси, но она говорит:

— Хорошо, что пришла. Я заждалась тебя…

Варвара

Распахиваю окно, и домик наполняется множеством звуков: слышится щебет весенних пташек, которые возятся где-то совсем близко, шум горной речки, ставший отчетливее, после того как в горах начали вовсю таять снега. Тут у нас в лесу, да и в поселке, уже давно нет снега, природа пробудилась.

Ночами еще очень холодно, а вот днем порой становится так жарко, что хочется раздеться.

У Прасковьи я живу больше полугода. Как пришла тогда — в рваных джинсах, перепуганная до чертиков, так и осталась у нее. В поселок она меня не выпускает. Не знаю почему. Телефона у меня нет, связи с внешним миром никакой. Да мне и так хорошо.

У Прасковьи постоянно люди, то просто так привозят что-то, то приезжают с недугами.

Поначалу я пыталась уйти — мне было неловко. Во мне умений никаких, к медицине я не имею отношения, чего глазеть? Но Прасковья не отпускала меня. Ставила рядом с собой и заставляла смотреть.

И я смотрела. Никогда не понимала, что она делает, но ослушаться не могла.

Мне кажется, я как была бестолковой, так и осталась. Мой максимум — принести воды из колодца, собрать травы да высушить их.

О своей прошлой жизни я думаю изредка. И каждый раз в воспоминаниях лицо Булата, полное вины. И еще его взгляд, которым он смотрел на меня, когда тело Миши опускали в землю.

Хоронили моего мужа, а я не могла отвести взгляда от другого мужчины.

Это ненормально, но между нами, несмотря на ужасные обстоятельства, протянулось нить еще более прочная. Переплетено в ней было многое: и полузабытые отголоски странного помешательства, и вина. Горе, боль. Тоска. Потому что мы оба понимали — нам не быть вместе. Я даже уложить этого в голове не могла.

Иногда он приходит ко мне во снах.

Почему-то всегда он сидит в клетке, как зверь. Мечется из угла в угол, воет. И смотрит на меня желтыми, волчьими глазами, зовет.

Я просыпаюсь с колотящимся сердцем и трясущимися руками. Мне кажется, это метафора: Булат на самом деле живет в условной клетке. По своим законам и понятиям.

Мишу я практически не вспоминаю. Я не держу на него зла и предпочитаю думать, что он в лучшем мире. Предательство его простила. Мне легко и хорошо.

— Ну чего ты у окна застыла? Подь сюды, — сварливо подзывает меня Прасковья. — Налей воды вон в тот таз.

Наклоняюсь и поднимаю с пола железное ведро, выливаю его в таз. Прасковья засыпает в таз малину, начинает мыть ее.

— Хотите варенье сделать?

— Отчего ж не сделать, — усмехается. — Малинка в этом году хороша. В том не было совсем, мне из поселка привозили. Но у них не малина, а так… вода. Ты садись, помогай давай, Варька.

Беру низенькую табуретку и устраиваюсь напротив бабушки, принимаюсь мыть ягоды.

— Зачем я вам вообще сдалась? — спрашиваю неожиданно. — Толку от меня что с козла молока.

— Ты здесь не для толка, — выдает неожиданно и смотрит на меня.

— Как? — округляю глаза. — Я думала, вы хотите сделать из меня что-то типа… ну… преемницы?

Прасковья закидывает голову и смеется. Громко, по-девичьи. Так и не скажешь, что ей больше восьмидесяти, голос как у девятнадцатилетней.

— Какая преемница, Варька? Ты не слышишь ничего, не видишь. Хотя можешь, это да. Но тебе оно не надо. Это не твоя судьба.

— А вы знаете мою судьбу? — выгибаю бровь.

— Не нужно быть ведьмой, чтобы знать, что ты как говно в проруби болтаешься туда-сюда, — усмехается. — А так хоть дело полезное делаешь.

Опускаю взгляд на малину. Обидно немного, но слова Прасковьи правда, на самом деле. Что уж тут. Из песни слов не выкинешь.

— Так, может, отпустите меня, раз уж я такая бестолочь?

— Отпущу, когда время придет. А пока нельзя, — отвечает неожиданно серьезно, переставая веселиться.

— Вы видите что-то?

Атмосфера сгущается, разговор меняет тональность.

— Вижу, Варенька, — отвечает туманно и смотрит сквозь меня. — Много вижу. Во-от такой груз бесполезной вины на тебе вижу. И развилку, на которой стоишь. До сих пор за прошлое хватаешься, хотя врешь себе, что отпустила. Когда путь свой найдешь — отпущу на все четыре стороны.

— Как же я найду путь, когда я людей раз в неделю вижу?

— Ищущий да обрящет.

— А если я не ищу?

— Все что-то ищут.

— Что еще видите?

— А что можно увидеть, заглядывая внутрь молодой женщины? Мужчину. Одного или нескольких.

— И конечно же, кто-то из них должен меня спасти? — спрашиваю скептически.

— Одному уже ничего не поможет. Он шел по своему пути и пришел туда, куда направлялся.

Это она о Мише. Черт… как она видит это все? Это что, у меня на лбу написано?

— А второй?

— А второй идет.

— Ко мне? — поднимаю брови.

— Ну не ко мне же, — смеется.

— Долго ж ему придется идти. Почти две тысячи километров.

— Оттого и интереснее, — подмигивает она.

Помогаю Прасковье закрутить малину, перед сном затапливаем печь — ночью без обогрева еще холодно. С бабушкой мы спим на маленьких кроватях в разных частях дома. Посреди дома стоит огромный деревянный стол, куча шкафов с лекарственными сушеными травами для отваров, настойками, ступками и прочим.

Удобства на улице. Света нет. Газа тоже.

Я быстро привыкла. И к кровати неудобной, и к старушке.

Засыпаем мы рано, просыпаемся тоже. Здесь вообще все не так, как было в реальной жизни, и это мне тоже нравится.

Утром, едва только рассвет мажет небо, я открываю глаза. Прасковья стоит у окна и смотрит в него задумчиво. Странно, а я и не слышала, как она встала.

— Доброе утро, — говорю хрипло и поднимаюсь с кровати.

— Сейчас приедет Эдик. Я уеду с ним.

— Надолго? — это что-то новенькое.

— На неделю. Может, больше.

— На неделю?! — ахаю я.

Сердце заходится в рваном ритме.

Прасковья поворачивается, окидывает меня пристальным взглядом:

— Как пойдет, Варя. Но ты без дела сидеть не будешь. Пойдешь вон туда, к реке, — показывает рукой. — Наберешь водосбора и золототысячника.

— Там же не растет ни водосбор, ни золототысячник! — поднимаю брови.

— Пойдешь. Туда, — произносит с нажимом.

— Ну… хорошо, — ослушаться желания не возникает. — А делать-то то что с ним?

Прасковья отворачивается к окну, но я успеваю заметить улыбку.

— Сама разберешься, что делать с ним.

Нормально, че.

— Все, Эдик приехал. Помоги ему.

Быстро надеваю теплую кофту и застегиваю на все пуговицы.

— Вай, привет, красивая! — ахает на кавказский манер Эдик.

Эдик типичный представитель этих мест. Горец! Бородатый, акцент… вах какой акцент, я иногда даже не понимаю, что парень говорит.

— Привет, Эдик. Давай сюда, — протягиваю руки за коробкой с овощами.

— Вот, пакет возьми. Там зелень. Нечего тебе тяжести таскать.

Выгружаем продукты, которые он привез, лекарства. Я знаю, где все лежит, сама разложу.

— Когда в кино пойдем? — подмигивает мне.

— Ты мне девку не порочь! — Прасковья дает Эдику подзатыльник, тот обиженно потирает голову.

— Бабуль, да я ж с самыми чистыми намерениями! Может, замуж позову!