Стежок за стежком.

— Так вот, полезла я туда — и прямиком в водоворот.

Еще один. И еще.

— А я мелкая была, лет восемь мне было. Вытащили местные пацаны, видели, как меня закрутило.

Узелок. Все, как учила Прасковья.

— Домой к маме идти боялась. Думала, заругает. А она нет. Плакала только. Ребята ей все рассказали.

Убираю иголку на металлическую тарелочку, вытираю окровавленные руки.

— С тех пор я боюсь воды. Плавать так и не научилась, представляешь? Всего один неприятный случай, и я сдалась. Трусиха, да?

Несу какой-то бред, Булат не отвечает. Но мне и не надо. Его грудь уже более размеренно поднимается и опускается. Дышит спокойно, глаза закрыты, губы приоткрыты.

Следующие два часа я занимаюсь Булатом. Каждой его ранкой, каждой ссадинкой. Обмываю тело, стыдливо оставляя на нем трусы, хотя по-хорошему и там надо, но не могу.

Мне кажется, если он узнает, что я это делала, — разозлится.

Мочу тряпку в горячей воде, стираю с губ кровь. Кожа на губах сильно потрескавшаяся.

Разминаю в ложке антибиотик, даю Булату. По чайной ложке вливаю в рот воду.

— Давай, мой хороший. Так надо. Иначе будет плохо.

Мажу его губы специальной мазью, которую делает Прасковья.

— Вот так, — даже улыбаюсь. — Тебе еще девчонок целовать. Нельзя такой наждачкой.

И смеюсь как дура, а у самой в груди все сжимается.

Когда его тело полностью обработано, осматриваю проделанную работу.

— Ну вот. А говоришь — умереть! — фыркаю, будто он может услышать меня.

Зависаю взглядом на его теле.

Как через мясорубку пропустили. Во что ты ввязался? Явно же не в поход пошел.

Набираю в грудь воздуха, но он не идет дальше. Болит, зараза. Я и забыла про такую боль, а сейчас за него — болит. Обнять и плакать. Делаю шаг вперед, сажусь на стул перед ним, глажу по отросшим волосам, бороде.

— А что, мне даже нравится. Тебе идет. Знаешь, как говорят, подлецу все к лицу. Это про тебя.

Его волосы мягкие. Так странно. Мне всегда казалось, что у него жесткие волосы, а нет. Пропускаю их через пальцы. Его надо нормально искупать — факт. Но пока нельзя. Ссадины еще ничего, а вот то, что я зашивала, лучше не мочить.

Провожу кончиками пальцев по густым бровям, опускаясь ниже. Кладу ладонь на шею, туда, где бьется пульс.

— Вот и бейся, — шепчу ему.

Нехотя поднимаюсь со стула и принимаюсь наводить порядок. Часть тряпок в утиль, часть ставлю кипятиться. Инструменты тоже в обработку. Баночки и скляночки расставляю по местам.

Поднимаю подол сарафана и затыкаю его за пояс халата, принимаюсь мыть полы. Потом на улицу — сжигаю тряпки. И его одежду, и тряпки, которыми кровь обтирала.

Вечереет.

Смысла кормить Булата нет, от в отключке. Снова пою его, но теперь уже отваром. По чуть-чуть, по капельке. Себе делаю нехитрый бутерброд — вчерашний хлеб с сыром, завариваю травы. Быстро съедаю ужин и сажусь на табурет.

Сил нет. Но и спать уйти на кровать не могу.

Страшно за него.

Беру его ладонь в свою, так, чтобы пальцами чувствовать биение пульса. Кладу голову на свою руку и засыпаю.

Между сном и явью передо мной возникает образ Прасковьи и слышится мой голос:

— А делать-то что с ним?

Прасковья отворачивается к окну, но я успеваю заметить улыбку.

— Сама разберешься, что делать с ним. Старая интриганка.

Булат

Какое хорошее видение. Идеальное. После такого и умереть не страшно.

Ее руки, голос, запах. Он повсюду, и я купаюсь в нем, как в самой чистой родниковой воде.

Но реальность все равно пробирается в мой больной мозг. С трудом разлепляю глаза. Они не открываются полностью, но видеть, что передо мной, могу.

Деревянная изба на одну комнату, старая печь, две кровати, множество шкафов. Два окна, через которые виднеется густой лес. В приоткрытую форточку заходит свежий прохладный воздух.

Пробую сильнее втянуть его в себя. Не получается. Грудная клетка болит.

Вспышками воспоминания о том, как я убиваю голыми руками двоих. Но сначала один из них меня ранит.

Кладу непослушную руку на место пулевого. Не сразу попадаю куда нужно. Вместо раны — повязка.

Через невероятную боль опускаю голову ниже. И вправду повязка. И вообще весь я намазанный чем-то, но чистый. Раны кто-то обработал.

Воспоминания идут вереницей.

То как бежал, не разбирая дороги. И днем и ночью. Почти сутки по густому лесу. А потом я сорвался вниз. Катился кубарем. А дальше — только голос Вари.

И руки ее.

Нежные, теплые.

Привиделось? Наверняка метался в агонии. Еще раз прохожусь взглядом по комнате. Кроме меня здесь никого.

А кровати — две. Значит, живут двое.

Лежу еще какое-то время, но нужда дает знать о себе. Сажусь медленно, до боли закусив губу. Тело деревянное. Опускаю ноги на пол и пытаюсь встать. Получается с трудом — ноги не держат. Помогаю себе руками — хватаюсь за стол, а потом ползу по стеночке к двери.

Открываю ее, выхожу, жмурюсь от яркого света. Тут тоже никого. Кругом мокрый от дождя лес. И снова по стеночке обхожу дом. За ним колодец и небольшая постройка. Сарай? Баня?

Отхожу за ближайшее дерево, привалившись, справляю нужду, криво натягиваю трусы и бреду обратно к дому. Дойти получается только до стены. И тут я оседаю на землю.

Где я, блять? Кто меня притащил сюда?

Люди Ибрагима? Люди Ибрагима меня вальнули бы, а никак не раны обрабатывали. Значит, кто-то из обычных людей. И это плохо. Прийти сюда могут в любой момент. Не знаю, как далеко я зашел.

Надо уходить и не подставлять тех, кто пытался помочь.

Усмехаюсь собственным мыслям.

Булат, да ты стоять не можешь! Куда идти-то, черт!

Смотрю на свои ноги. Они все в грязи. Ночью был дождь, а я босой вышел.

Ловлю себя на мысли, что заходить теперь обратно нельзя. В доме все пиздец какое старое, но чистое. А тут я.

А воняет от меня отвратно просто… ну еще бы, сколько я не мылся? Месяц? Два? Когда мне давали ведро с водой в последний раз? Я совершенно потерялся во времени.

Хватаюсь за воспоминания о Варе.

Все эти месяцы я только и жил ими. Ее образом. Ее улыбкой, светом в глазах. Где ты, девочка? Не обижает тебя никто?

И снова такое привычное воспоминание: я обнимаю ее, вжимаю в себя, целую ее губы. Она вся хрупкая, податливая. Малышка ведь совсем.

А потом целая вереница — как сидел рядом с ней, как на похоронах ее мужа не мог отвести взгляда от ее глаз. И она смотрела на меня, да… будто говорила что-то. Прощалась, может?

И снова вспоминаю. Я ведь провожал ее до поезда. Сидел в машине и наблюдал, как она заходит в вагон и на ступенях оборачивается, смотрит на мою машину.

Я другую взял, тонированную. Увидеть меня было нереально. Но мне казалось, она все видит. И понимает тоже все.

А еще думаю, что если бы я тогда вышел, позвал с собой — она бы пошла.

И правильно сделал, что не позвал. Вон оно как повернулось. Где я.

— Это что за вредительство! — восклицает родной голос.

Хорошо головой приложился, да, Булат?!

Резко поднимаю взгляд.

Она стоит надо мной. Как из старой сказки: в платье старомодном с длинными рукавами и подолом по самые щиколотки. С одной стороны он поднят, заправлен за пояс. Виднеется коленка. Русые волосы заплетены в косу, поверх них косынка.

Глазищи ее голубые, как небо, смотрят с тревогой, губы искусаны.

— Я спрашиваю: это что за вредительство, а? — повторяет беззлобно и даже руки в бока ставит.

Натурально так получается.

— Я тебя что, весь день для этого мыла? Чтобы ты снова в грязи валялся?

Зажмуриваюсь. Тронулся, Булат?

Шелестит одежда, в нос ударяет родной запах женщины, которая когда-то была чужой. Распахиваю глаза.

Варя садится передо мной на колени и кладет руку на плечо, заглядывает в глаза.