Тихонько заглядываю через дверь. Возится с унитазом, чинит.

Возвращаюсь на кухню, оседаю на стул, смотрю в одну точку перед собой.

Через некоторое время выходит Миша, лезет под раковину, крутит кран, снимает его, ставит новый. Кряхтит, снова матерится, но через двадцать минут выпрямляется, вытирает пот со лба. Переключается на створки кухонного гарнитура, выравнивает повисшие.

— Готово. Принимай, хозяйка, — улыбается, довольный собой.

— Миш… — слова застревают в глотке, голос садится.

Ну зачем он так?

— Сейчас, еще кое-что сделаю, — будто не замечая того, что я как поплывшая сижу на стуле, уходит.

Щелкает чем-то в коридоре, потом зовет меня.

— Я тут лампочку тебе поменял. На сто ватт поставил, а то предыдущая еле светила, аж в глазах рябило.

— Спасибо, — говорю тихо.

Это все, на что меня хватает.

Миша улыбается, подается резко вперед, целует меня в щеку и подмигивает.

— Спокойной ночи, детка. И помни — я всегда рядом.

Вот так и уходит, не дождавшись от меня ответа.

Ну а я… А что я? Валюсь на кровать, подтягиваю ноги к подбородку и тихо плачу.

Михаил

— Фома! — меня трясут. — Фома, блять!

— Иди нахер, — бормочу бессвязно.

— Слышь?!

— Погляди на него! Да он в драбадан!

— Он из этого драбадана уже третий день не вылазит.

— Спился наш Фома, парни.

Резко сажусь на диване, распахиваю глаза и рявкаю на пацанов:

— А ну ша отсюда! Хер ли вам надо, пиздюки?!

Хотя какие они пиздюки? Тут шкафы пошире, чем я. Молодые разве что, дурные.

Ворон нависает надо мной, еще двое за его спиной.

— Фома, Булат приказал найти тебя. Он ждет у себя.

— Сейчас буду. Съебитесь, а? Хорош пялиться.

Пацаны угорают, а я привычно ползу в душ. Тело каменное, мышцы затекли от сна на неудобном диване, вообще никакие. Еще бы. Я больше недели сплю в своем кабинете.

Домой не хочу.

Там нет ее. А без нее это и не дом вовсе. Так, клетка с четырьмя стенами и крышей. Ну вот нахер мне туда? А поспать я и тут могу.

Снимаю мятую грязную шмотку, моюсь, надеваю чистые джинсы и футболку, затем двигаю к Булату.

Встречает меня секретарша.

— К Булату Азаматовичу пока нельзя, можете присесть на диван.

— Мне сказали, он ждет меня, — смотрю пристально.

Но девка и бровью не ведет, лицо не выражает ничего.

— Он ждал вас час назад. Теперь вы подождите его. У господина Ахметова посетитель.

Мой косяк.

Залипаю в телефоне на кожаном диване приемной, когда из кабинета шефа выходит женщина. Лет тридцать пять. Статная, красивая, строгая.

— Всего доброго, — нейтрально говорит секретарше, та вежливо прощается с ней.

На меня же цыпа бросает пренебрежительный взгляд. Знаю-знаю, я помятый, в не совсем презентабельном внешнем виде, но блять! Задевает.

Выгибаю бровь, оцениваю ее фигуру, даже не пытаясь делать это незаметно. Дамочка выпячивает грудь — уверенную троечку, наверняка сделанную, выгибает жопу. А жопа у нее… хороша!

Дергает уголок губ в хитрой ухмылке и скрывается за дверью.

Куда пошла, цыпа? Нехорошо так смотреть на мужика и сразу сбегать. У мужика потом синие яйца и зашкаливающее либидо. Нагнуть бы ее над раковиной в сортире да войти до упора, чтоб сиськи силиконовые тряслись как мячи…

— Фома! — зовет Булат, и я дергаюсь.

Блять… вот это меня понесло.

Ахметов качает головой, явно видел, куда я смотрел. Ведет подбородком — мол, заходи, и я иду за шефом, без приглашения опускаюсь в кресло.

Булат тоже садится за свой стол, растирает лицо руками. Сейчас от Булата много зависит, на его плечи легло многое, и он выглядит уставшим.

— Фома, я знаю, что отправил тебя в отпуск, но это не значит, что ты должен все свободное время топить себя в водке.

Сжимаю до скрежета зубы.

— Ты хоть понимаешь, как это выглядит со стороны? — спрашивает спокойно, не пытаясь меня высмеять. — Мое доверенное лицо жрет алкашку не просыхая у меня под боком.

— Плохой пример подаю? — усмехаюсь.

— Мы не в школе, а ты не учитель, чтобы подавать пример. Тут вопрос в другом: ты гадишь у меня под носом. Хочется тебе нажраться в говно — поезжай домой и жри там. Тем более, как я понял, теперь этого никто не увидит.

— Откуда знаешь, что Варя ушла? — сердце запускается как реактор, кровь заливает глаза.

Булат снова качает головой, недовольный мной.

— Сам мне рассказал, не помнишь?

— Нет, — потому что я не говорил ему ничего.

Ахметов бьет кулаком по столу и повышает голос:

— Это потому что жрать меньше надо! Упиваешься до поросячьего визга, официанток пугаешь, в блевотине своей просыпаешься! И все это в моем ресторане!

— Не могу я дома, Булат, — говорю устало. — Там нет никого.

— А тебе обязательно публика нужна, чтобы нажраться как свинья? — кривится.

— Ты знаешь, что я не об этом. Вари нет. Там не дом, а просто пустая коробка. Прихожу — и выть хочется.

Достает сигареты, закуривает.

— Так мне пожалеть тебя? Сопли вытереть?

— Я соберусь.

— Я слышал, блять, это! Слышал уже сотню раз! — орет на меня.

Молчу. Сказать нечего. Сам знаю, что проебываю все. Иду не по тому пути. А остановиться не могу.

— Значит так, Фома. Отпуск твой с завтрашнего дня закончен. Выходишь наравне со всеми. Еще один косяк — и не обессудь, Миша, но ты окажешься за бортом. У меня сейчас и так дохера проблем, чтобы еще с твоей задницей возиться.

— Джамал?

— Ну а кто?!

— Мне казалось, он притих.

— Вот именно, — переключается и говорит задумчиво.

— И что не так?

— То, что это плохо. Если залег на дно, значит, придумывает что-то. Ты мне нужен, Фома. Али один не вывозит.

— Понял шеф, считай, я уже собрался.

— Все, иди с глаз моих.

Встаю и направляюсь к выходу. Останавливаюсь, оборачиваюсь.

— Булат, а кто та баба, которая вышла от тебя?

— Нахера тебе? — хмурится.

— Ну… — а и правда, нахера? — Так, спортивный интерес.

Спортивно-выебательный, я бы сказал.

— Бля-ать, — тянет Булат, откидываясь на спинку кресла. — Ты за старое?

— Я ж теперь один вроде как.

Ахметов смотрит на меня так, будто не верит, что я это и вправду это говорю. Сука-совесть грызет меня изнутри, жалит ядом.

— Съебись, а, — бросает мне устало.

Ну нет так нет.

Ухожу в кабинет, забираю телефон с ключами, еду в бар. Раз нельзя бухать в ресторане, буду бухать в другом месте. У меня как-никак последний день отпуска. А еще вина, которая дышать мешает. А мне надо дышать, иначе не выживу.

Варвара

— Состояние вашей матери стабильно тяжелое.

— Может, ей что-то нужно? Я не знаю… питание…

Врач тут же спешит поднять руки.

— Нет-нет. Я же говорил вам — обо всем уже позаботились, Варвара Леонидовна.

Миша, конечно… кто ж еще. Спасибо ему огромное за это.

— Так что вашей матери ничего не требуется. Мы обеспечиваем ей полноценный уход и сиделку.

Да… наверное, поэтому она протянула так долго.

Как только она впала в кому, врачи давали ей несколько дней, максимум неделю. А прошел месяц. Она даже стала открывать глаза, но буквально на несколько минут.

До боли заламываю пальцы и облизываю сухие губы.

— Скажите, она понимает что-то, когда приходит в себя?

— Сложно сказать, Варвара Леонидовна, — доктор разводит руками. — На команды моргнуть, попытаться сжать кисть или пошевелить пальцем она не реагирует.

— Ясно.

— Я могу еще что-то для вас сделать?

— Нет. Спасибо вам. Я немного побуду с мамой и поеду.

— Конечно.

Врач тихо уходит, не давая никаких прогнозов или обещаний. Они уже неуместны. Это финишная прямая, дорога в один конец.

Кутаюсь в кардиган, потому что последние дни я жутко мерзну, и сажусь на стул рядом с мамой. Беру ее руку, перебираю пальцы. Жизнь уходит из мамы с каждым днем все быстрее и быстрее.