Беру самый простой номер, прошу поздний ужин. Ем, купаюсь, ложусь в кровать. Сон не идет, я выспалась в поезде.

Непривычно.

Гул на улице, кажется, не стихает. То скорая проедет, то байкеры один за одним. Плотные шторы не скрывают неонового света от аптеки напротив.

И как я тут раньше жила? Ведь не напрягало ничего, все было как само собой разумеющееся.

Поворачиваюсь на бок и подкладываю ладони под щеку, закрываю глаза. Представляю себя в избушке Прасковьи. Слушаю шелест листвы, шебет птиц. А вдали речка. Да-а. После зимы она бурная, шумная. Пугающая. Снега тают, наполняя водой реки. А ледяная она какая, бр-р! Судорогой сводит ноги, если чуть дольше чем нужно постоишь. А еще дикая груша рядом. Плоды там маленькие, но такие ароматные, что голова кругом.

Так и засыпаю. Под запах груш. Под шелест вековых дубов.

Утром еду в клинику, где заранее договорилась о приеме. Мне не нужно подтверждать беременность, это уже сделала Прасковья. Но пусть, так будет правильно.

Мне не говорят ничего нового: беременность есть, плод один. Все показатели в порядке.

Сворачиваю листы в трубочку и складываю в рюкзак. К зиме не помешало бы обновить гардероб. Живот будет расти. Но все это потом. Пока я выхожу из клиники и просто привыкаю к этому городу.

Сама себе кажусь чужеродной, врезанной из другого места. Но наверное, это нормально? Я жила отшельником почти год, теперь надо привыкать к людям, к бесконечному потоку машин.

Немного гуляю в парке, покупаю мороженое, а потом вызываю такси и еду к маме.

У входа на кладбище покупаю гвоздики, прохожу внутрь. Чтобы найти могилу, требуется время. Я была тут только однажды — на похоронах.

Пока иду по тропинке, думаю о том, что могила, наверное, сильно заросла. Мамы нет почти год. Конечно, кто же будет ухаживать за могилой? Да и надо заняться вопросом установки памятника. Уже можно, времени достаточно прошло, земля осела.

Но когда я нахожу ее, замираю. Рука с цветами непроизвольно опускается.

Могила вычищена. Ни травинки, ни соринки. Оградка, памятник, в мраморном кувшинчике две увядшие гвоздики.

Губы трясутся, я оседаю на лавочку и умываюсь слезами. Это все он. Больше некому.

Что ж ты за дурак-то такой?! Зачем поступил так со мной? С нами? Бросил! А ведь говорил — не отпущу!

Успокаиваюсь и рвано выдыхаю. Здороваюсь с мамой, рассказываю ей обо всем. Говорю, что у меня все хорошо. Нет, дома и собаки, детей и мужа пока нет. Но все будет. А ребеночек так вообще на подходе.

Меняю цветы, а после иду на могилу к Мише. Он в другом месте, со своими родителями похоронен. Его могила тоже убрана, такие же две гвоздики стоят.

У бывшего мужа долго не сижу. Рассказывать мне ему нечего, ухожу.

В гостинице долго греюсь под душем.

Я приехала в город не только за этим. Мне нужно поговорить с Булатом. Тогда он обвинил Таю и сказал, что мужчина имеет право знать о ребенке.

Хочется выглядеть красивой для Ахметова. Это чисто женское желание, ведь он меня видел какой угодно: растрепанной, в бабском халате, а вот ухоженной — нет.

Надеваю новое белье и брюки с блузкой, каблуки. Волосы укладываю волной, подкрашиваю ресницы. Руки не помнят, как создавать красоту, поэтому времени на это уходит прилично.

До ресторана Булата вызываю такси.

Пока еду, тереблю ручку сумочки, нервничаю. Как он отнесется ко всему?

Выхожу возле ресторана, но заходить пока не спешу, остаюсь стоять у витражных окон. Нужно отдышаться. Когда я уже практически готова войти, дверь открывается и из нее выходит Булат и Али со множеством охранников.

Сразу подмечаю, что он вернулся в форму. Набрал мяса и стал похож на себя.

— Я не хочу никуда ехать, слышите меня? — капризничает девушка за спиной мужчин. — Тоже мне! Жених нашелся!

— Назира, я тебя последний раз по-человечески прошу, сядь в машину! Поговорим все вместе после приема, — произносит устало Булат.

— Приема в честь свадьбы! — орет она. — А мне надо до него!

Они о чем-то спорят, подключается Али, но я выцепляю главное. Приваливаюсь к стене ресторана и наблюдаю за всем со стороны. За молодой, красивой девушкой и за мужчиной, которого полюбила всем сердцем.

— Булат! — Али привлекает внимание Ахметова и указывает на меня.

В глазах Булат тысяча эмоций. Он что-то тихо говорит Али, и тот увозит девушку, а Ахметов подходит ко мне.

— Это твоя невеста? — спрашиваю бесцветно.

Ну пожалуйста, скажи, что я все не так поняла! Скажи, черт возьми!

Варвара

Внутри боль закручивается в узел. Кладу руки на живот и сжимаюсь, дыхание перехватывает.

Что ж так больно-то, господи?

Закончится когда-нибудь эта вереница предательств? Я где-то в прошлой жизни провинилась? Была плохим человеком? Почему же, едва только я представлю свое счастливое будущее, как мне больно прописывает реальность?

— Варенька, тебе плохо? — Булат подходит вплотную, протягивает руки.

— Не прикасайся! — взвизгиваю истерично.

Но ему нет никакого дела до моих просьб. Он поднимает меня на руки и уносит в ресторан, бросая Али:

— Разберись сам с Назирой, — и кивает при этом на другую женщину.

В его приемной пусто. Он проносит меня в свой кабинет и сажает на диван.

— Принести воды?

Отбиваюсь от него.

— Да не трогай ты меня, господи!

Слезы текут по щекам, я смахиваю их.

— Когда ты решил жениться на этой девушке? — мне важно это знать.

— Все не так, — отвечает Булат после тяжелого вздоха.

— До или после похищения?

Я не слышу его. Попросту не могу разобрать слов. Руки трясутся, губа дрожит. Истерика на подходе.

Надо было оставаться там, у Прасковьи. Или в поселке. Купила бы домик рядом с Таей и жили бы рядышком, поддерживали друг друга, как матери-одиночки.

Так нет же. Приперлась. Счастьем поделиться хотела. Ага.

А у него тут свое счастье. Свадьба и красавица-невеста. Дура.

— Варя, все не то, чем кажется, — Ахметов отвечает не сразу.

Он садится на корточки у моих ног, смотрит виновато. Взгляд прожигает, но мне плевать на это. Пусть буравит сколько влезет.

— Ты сволочь, Ахметов, — качаю головой. — Ты знал, что дома тебя ждет невеста, и спал со мной!

Последнее практически выкрикиваю. Булат тянет ко мне руки, но я отбиваю их.

— Выслушай меня, — давит голосом.

Я захожусь в истерическом смехе:

— Зачем, Булат? Что изменится? Чего ты добиваешься этим? Хочешь, чтобы я порадовалась за тебя?

— Это договорной брак! — он выходит из себя.

— Мне должно быть менее больно от этого?

— Тебе вообще не должно быть больно! — рычит.

— Ох, ну знаешь… вот прямо сейчас я бы не отказалась отмотать время назад и оставить тебя там, у речки! — выпаливаю со слезами на глазах.

И тут же жалею о том, что сказала. Это вылетело на эмоциях, но слова уже осели горечью в нас двоих. Мне тут же становится стыдно, но извиняться не буду.

Булат сжимает зубы так, что начинают ходить желваки.

— Боже мой, — роняю голову на руки, — почему все так? Когда меня перестанут предавать?

Не то чтобы я ждала ответа на свой вопрос, это скорее вопрос в космос, но Булат опускается в кресло напротив дивана, на котором я сижу, и отвечает:

— Я не предавал тебя, Варя, — произносит устало.

Резко поднимаю глаза.

— Конечно, Булат. Ты же ничего не обещал мне. Или все-таки да? Вот эти твои «моя», «не отпущу». Сироп мне в уши лил, чтобы дала, да?

— Что за хрень ты несешь? — злится, лицо кривится, словно я ударила его.

— Я несу?! Булат, ты мне наплел с три короба, ослабил бдительность, заставил меня… — нет. Нет-нет. Я не скажу это слово. Булат не заслуживает слов о любви. — Бросил! Предал! Ты такой же, как и Миша.

Добиваю Булата. У него округляются глаза.

— Варя, тебе нельзя со мной сейчас! Очень опасно, ты можешь пострадать. Я не могу допустить этого.