— Смотрите не заиграйтесь в свою систематизацию, — говорю я, и мои слова звучат глупо даже для меня. — Здесь нужны результаты, не цветочки-лепесточки.

Она снова смотрит на меня. Прямо в глаза. И я вижу в её взгляде искру. Острую, живую, опасную.

— Цветочки-лепесточки, Александр Валентинович, как раз и помогают отличить сорняки от полезных растений. Чтобы не потратить время компании впустую. — Она вежливо улыбается. Это не улыбка. Это оскал в мягкой перчатке.

Я проиграл этот раунд. По всем статьям. Она не сломалась. Она дала сдачи. И её ответ был в десять раз умнее моей дешёвой провокации.

Я резко разворачиваюсь и ухожу. Чувствую, как уши горят от ярости и… чего-то ещё. Какого-то дикого, неконтролируемого азарта. Она ответила. Маленькая, серая мышка оскалила стальные зубки.

Вернувшись в кабинет, я захлопываю дверь. Мне нужно выместить эту бешеную энергию куда-то. Я с силой бью кулаком по столешнице. Глухой удар отдаётся в тишине.

Через пять минут вызываю Эллочку. Она входит, сияя в предвкушении хороших новостей.

— Ну как, Александр Валентинович? Она уже… — начинает она.

— Закрой рот, — прерываю я её ледяным шёпотом. Мой взгляд приковывает её к месту. Я вижу, как кровь отливает от её лица. — Задание было составлено идиотски. Кто давал тебе право так бездарно путать данные?

Она открывает рот, чтобы возразить, что это же я сам… Но встречается с моим взглядом и замирает. Страх сквозит в каждом её мускуле. Идеально.

— Больше — никогда, — говорю я, отчеканивая каждое слово. — Никаких самодеятельностей. Поняла?

— Поняла, — выдыхает она, едва слышно.

— Выйди.

Она выскальзывает, как ошпаренная. Хорошо. Пусть боится. Кто-то должен бояться в этом офисе. Раз уж эта… Полянская решила, что может не бояться.

Я подхожу к окну. Внизу копошится город. Но я его не вижу. Я вижу её лицо. Сосредоточенное. Её глаза, полные спокойной ярости. Её руки с разноцветными маркерами, методично наводящие порядок в хаосе, который я для неё создал.

«Архаичен».

Чёрт побери. Она не просто красивая и пахнущая молоком. Она умная. Опасно умная. И это меня не просто бесит. Это меня заводит. Дико, по-зверски заводит. Потому что сложную добычу всегда интереснее брать.

Я сажусь в кресло. Злость медленно переплавляется в холодную, расчётливую решимость. Хорошо, Мария Полянская. Ты выиграла первый раунд. Поздравляю. Но игра только начинается. И правила устанавливаю всё ещё я.

Я достаю телефон. Отменяю вечернее свидание. Оно кажется мне вдруг невыразимо скучным, пресным. После её колкости любая другая женщина будет казаться безвкусной ватой.

Вместо этого я остаюсь в офисе. Смотрю в потолок. И жду. Просто жду. Интересно, сколько ещё продержится её спокойствие? Интересно, что заставит его дрогнуть?

Охота продолжается.

Суббота. День, который должен быть спасением, а ощущается как продолжение пытки. Только пытка другая — семейно-дружеская, приправленная фальшивым радушием и взглядами, которые колют кожу, как иголки.

Мы идем по торговому центру. Осенний свет льётся через стеклянный купол, детишки носятся вокруг, а я чувствую себя актрисой в очень плохой пьесе. В главной роли — «идеальная семья Полянских». Сценарий пишет Дима. А я забыла свои реплики.

Рядом — Лешка с Ленкой и их дочка Дашенька. Леха, давний друг моего мужа времён университета, громкий, щедрый душой и кошельком. Он сейчас на корточках рядом с Настей и своей Дашкой, объясняет что-то про конструктор с таким энтузиазмом, будто это последнее изобретение человечества.

— Видишь, Настенька, тут шестерёнка должна сюда, а потом ВЖУХ! И всё поедет!

Настя смотрит на него, раскрыв рот, а потом одаряет его сияющей улыбкой. Леха в ответ смеётся, и его смех — такой громкий, искренний — разливается по залу. Он подхватывает Настюшку, сажает себе на плечи и берет свою дочурку за ручку. — Теперь Настина очередь покататься.

Я смотрю на них и чувствую тёплую волну благодарности. Леха — как глоток свежего воздуха. Мои дети его обожают.

А потом мой взгляд скользит назад.

В пяти шагах от нас плетутся Дима и Елена. Ветерок доносит обрывок их разговора. Низкий, ворчливый голос Димы:

— …лишь бы деньги тратить. Игрушки, кафе… Поход в магазин как стратегическая операция по опустошению кошелька.

Ленка тихо смеётся. Не осуждающе, а… солидарно. Сочувственно.

— Ну, Дим, не переживай. Зато дети рады, — говорит она, и в её голосе сквозит та же едва уловимая снисходительность, что и у него.

Стыд. Горячий, всепоглощающий, унизительный стыд накрывает меня с головой. Мне стыдно за него. Перед Лешкой. Перед детьми, которые этого не слышат, к счастью. Перед самой собой. Потому что я позволяю это. Позволяю, чтобы моего мужа жалели из-за его скупости. Чтобы нашу жизнь, наши скромные семейные радости обсуждали как дурной тон.

Мы заходим в кафе — уютное, пахнущее корицей и кофе. Леха, не глядя в меню, заказывает детям огромные молочные коктейли с пирожными. Дима, изучая прайс, демонстративно вздыхает.

— Саша, Настя, сок будете? Яблочный. Он полезнее.

Я вижу, как лица детей немного падают. Они видели розовый коктейль с зонтиком у Дашки. Но протестовать не смеют. Просто кивают.

Лешка пытается возразить:

— Да ладно, Дима, давай уж…

— У них и так сахара много в рационе, — отрезает Дима, даже не взглянув на друга. — Маша слишком их балует.

Я сжимаю пальцы под столом. Я балую. А он — блюдёт здоровье. Идеальный отец. Я опускаю глаза в чашку с чаем, который внезапно кажется мне полным желчи.

— Ну, как там твой новый ад, Маш? — спрашивает Леха, пытаясь сменить тему. Его глаза по-доброму лукавят. — Говорят, у вас там зверинец, а не офис.

Я улыбаюсь, стараясь, чтобы улыбка выглядела естественной.

— Зверинец — это точно. Но интересно. Очень многому приходится учиться заново.

— Горностаев там, да? — Леха присвистывает. — Это ж легенда. Знакомый моего брата с ним на яхтах отдыхал, говорит, характер — огонь. Но дело своё знает.

— Знает, — подтверждаю я. И чувствую, как на щеках появляется румянец. К чёрту, я краснею? От упоминания его фамилии?

Елена поднимает на меня взгляд. Её глаза — светлые, холодные — медленно скользят по моему лицу, будто читая что-то между строк.

— Да уж, должность-то солидная, помощник финансового директора в таком холдинге, — говорит она, помешивая ложечкой свой латте. Голос сладковатый, как детский коктейль. — Как бы голова от такого восторга не закружилась. Ты же, Маш, к такому-то не привыкла. Из декрета сразу в топ — резко.

Удар. Искусно замаскированный под заботу. Я открываю рот, чтобы ответить что-то колкое, но Дима опережает меня.

— Абсолютно с тобой согласен, Лен, — говорит он, и его поддержка жены нашего друга звучит так естественно, так привычно, что у меня перехватывает дыхание. — Я сам об этом говорю. Папа, может, и хотел как лучше, но… Там же своя атмосфера, свои правила. Легко не туда пойти, не то сказать.

Он говорит это, глядя на меня. И в его взгляде нет поддержки. Есть… предостережение. И раздражение. Раздражение тем, что я оказалась в месте, которое он считает «не своим» для меня. Тем, что я нарушила иерархию. Его иерархию.

Лешка хмурится.

— Что вы, как сговорились! Машка всегда была умнейшей! Золотые медали и красные дипломы просто так не раздают. Втянется — и всех построит, вот увидите. — Он подмигивает мне.

Я пытаюсь улыбнуться в ответ, но губы не слушаются. Я чувствую себя на стуле голой. Меня обсуждают. Оценивают. Муж и… подруга? Союзница? Ставят мне оценки. И мой муж — в жюри, которое вынесло вердикт: «не дотягивает, слишком высоко забралась».

— Спасибо, Леш, — тихо говорю я. И в этот момент ловлю себя на дикой, предательской мысли: уж лучше бы скорей наступил понедельник.

Мысль настолько чудовищная, что я едва не роняю чашку. Понедельник. Офис. Стеклянные стены. Задания-ловушки. Эллочка с её ядовитой улыбкой. И… Александр с его карими, режущими лезвиями глазами. И его грубые и циничные вопросы, на которые нужно находить остроумные ответы.