— Я предлагаю тебе серьёзно подумать, пап. О женитьбе. На ней.

Слова повисают в воздухе, густые и невероятные. Женитьба. Я не думал об этом слове со времён развода. Оно означало клетку, обязательства, потерю себя. Но теперь, когда оно звучит в контексте Марии, оно не пугает. Оно… зажигает что-то глубоко внутри. Дикое, первобытное чувство собственности, которое вдруг обретает законную форму. Моя. Навсегда.

— Ты с ума сошла, — говорю я на автомате, но в голосе нет силы.

— Нет. Я хочу, чтобы в России у меня была такая мама. Настоящая. Которая слушает, понимает и не смотрит на меня как на обузу или орудие в войне с тобой, — голос Алисы дрогнул. В нём прорвалась вся её боль, вся тоска по нормальной семье. — Я устала, пап. Я хочу приезжать сюда и знать, что меня ждут. Что есть дом. А не две квартиры, где я гость.

Она смотрит на меня, и в её глазах — не детский каприз, а взрослая, выстраданная просьба. Она предлагает мне не просто женщину. Она предлагает мне семью. Ту, которую мы с её матерью разрушили когда-то, и которую я безнадёжно пытался компенсировать деньгами и властью.

— А что, если она не захочет? — слышу я свой собственный, неуверенный голос.

— Захочет, — уверенно заявляет Алиса. — Я видела, как она на тебя смотрит, когда ты не видишь. Она тебя боится. Но ты ей нравишься. Очень. Просто она слишком правильная, чтобы это показать.

Мой стратегический ум, который неделями выстраивал сложные комбинации, вдруг оказывается посрамлён простой детской логикой. Всё гениальное — просто. Дочь видит суть, которую я замусолил цинизмом и игрой.

— И ещё, — продолжает она, как заправский переговорщик. — Я хочу этим летом приехать к тебе. На все каникулы. И чтобы Маша была там.

Это уже не просьба. Это план. Её план по спасению нас всех. И чёрт побери, он идеален. Лето. Долгие дни. Отсутствие срочных дел (я их создам, если придётся). Алиса — наш связующий мост, наше оправдание для близости. И Мария, оторванная от своего унылого быта, здесь, со мной.

Пари с Игорем внезапно кажется смешным, детским лепетом. Какой-то дурацкий спор на месяц, когда на кону стоит… всё. Настоящее. Возможность иметь это — женщину, которая сводит меня с ума, и дочь, которая смотрит на меня с надеждой.

— Ты всё продумала, — констатирую я.

— Конечно. Я твоя дочь, — она ухмыляется, и в этой ухмылке — вся моя самоуверенность. Победа. Маленькая победа сегодня, и огромная, многоходовая битва, которая маячит впереди.

Я откидываюсь в кресле, закрываю глаза. Образ Марии всплывает передо мной. Не сотрудницы в строгом платье. А женщины на кухне, моющей кружку. Женщины, говорящей по душам с моей дочерью. Женщины, чей острый ум и стальная воля заставляют меня быть лучше. Сильнее. Человечнее.

Женитьба. Семья. Эти слова уже не пугают. Они горят в темноте за закрытыми веками как маяк. Как единственная правильная цель.

Но между мной и этой целью — её брак. Её принципы. И моё же пари, срок которого истекает 23 февраля. Меньше двух месяцев. Я должен выиграть его. Но теперь цель изменилась. Я должен не «разоблачить» её. Я должен завоевать. Так, чтобы у неё не осталось сомнений. Так, чтобы она сама захотела выйти из своей идеальной клетки.

И для этого мне нужно быть не хищником. Не игроком. Мне нужно стать тем, кто ей необходим. Тем, кого она захотела бы назвать своим.

— Ладно, — говорю я, открывая глаза. Алиса смотрит на меня с затаённым дыханием. — Давай попробуем. Но это будет сложно. И ты должна мне помогать.

— Договорились! — её лицо озаряет сияющая улыбка, и она обнимает меня за руку, прижимаясь щекой к плечу.

Я смотрю в иллюминатор на бесконечную темноту и облака. Где-то там, внизу, она. Мария. Она даже не подозревает, что её судьбу только что решили в самолёте на высоте десять тысяч метров. Двое Горностаевых объявили ей войну. Войну за её же собственное счастье.

И мы не отступим. Потому что впервые за долгие годы я знаю точно, чего хочу. И моя дочь хочет того же. А когда Горностаевы чего-то хотят по-настоящему, они этого добиваются. Всегда.

Тишина в офисе сегодня звучит иначе. Она не пустая, а… настороженная. Кабинет напротив закрыт. Александр в Амстердаме. Два дня. Я проверила это утром, зайдя за отчётом к Эллочке и невольно бросив взгляд на его дверь. Пусто. И странным образом эта пустота отдаётся лёгким эхом в грудной клетке. Глупость.

Спасение — в работе. «Феникс» почти завершён. Осталось отшлифовать финальный отчёт, свести последние цифры. Я погружаюсь в таблицы с болезненным упоением. Здесь всё логично, предсказуемо, подчинено правилам. Здесь нет места внезапным шишкам на лбу и холодному равнодушию в ответ на панику.

Дверь приоткрывается. Игорь Владимирович.

— Мария, можно? — его голос мягкий, как всегда.

— Конечно, Игорь Владимирович, проходите.

Он входит, но не садится. Стоит у моего стола, и на его лице — искреннее беспокойство.

— Как ваш сын? Вы успели к врачу?

Тепло разливается внутри от этого простого вопроса. Кто-то помнил. Кто-то переживает.

— Спасибо, что спросили. Отвезла, сделали рентген, — говорю я, откладывая ручку. — Сотрясения, к счастью, нет. Но врач на что-то там смотрел… сказал, есть незначительное смещение срединных структур. Вроде как причин для паники нет, но велели наблюдать. Если будут жалобы — на КТ.

Я произношу эти странные, пугающие слова и сама чувствую, как внутри всё сжимается. Это мой ребёнок. Его мозг. Любая «незначительность» кажется вселенской катастрофой.

Игорь хмурится, его доброе лицо становится серьёзным.

— Это нужно держать на контроле. Мария, если что, если понадобится консультация или помощь с обследованием, вы только скажите. У меня есть знакомые хорошие неврологи. Не стесняйтесь.

Его предложение не звучит как пустая формальность. В его глазах читается реальная готовность помочь. Это больше, чем начальник. Это… друг.

— Спасибо вам огромное, — говорю я, и голос слегка дрожит. — Очень вас благодарю.

— Не за что. Здоровье детей — это святое, — он кладёт на стол папку. — Документы по «Фениксу», просмотрите, когда будет время. И… не перетруждайтесь сегодня. Вы и так герой.

Он уходит, оставляя после себя шлейф спокойствия и поддержки. И контраст с утренней сценой дома бьёт с новой силой. Игорь, практически чужой человек, проявил больше участия, чем отец моего ребёнка.

Весь день я ждала. Хотя и запрещала себе это. Ждала звонка или хотя бы сообщения от Димы. Хоть какого-то: «Ну что там?». Тишина. Абсолютная. Как будто у него в мире не существует ни травмированного сына, ни жены, которая таскала этого сына по врачам. Или я излишне паникую?

Когда я уже почти смирилась с этой гнетущей тишиной, телефон на столе завибрировал. Сообщение в Telegram.

Сердце на мгновение замирает. Но это не Дима.

Горностаев: Приземлились, Алиса передает привет. Как Саша? Врач что сказал?

Я смотрю на эти строки. Простые. Деловые, почти. Но в них — внимание. Он, находясь в другой стране, откуда-то узнал о моей проблеме с сыном и сразу после прилёта нашёл секунду, чтобы спросить. Не из вежливости. Из… беспокойства. Его беспокойства о моём сыне.

Тёплая волна благодарности смешивается с горькой, едкой обидой на мужа.

Я долго смотрю на сообщение. Потом печатаю ответ. Коротко, по делу, как он.

«Сотрясения нет. Вроде всё в порядке. Спасибо за заботу».

Иду к кулеру налить стакан прохладной воды. Возвращаюсь через пять минут — на моём столе царит хаос. Папка с оригинальными, ещё не оцифрованными договорами по «Фениксу» (те самые, что мне вручил Игорь) валяется раскрытой, а поверх неё разлита целая чашка остывшего, липкого капучино. Коричневая лужа медленно расползается по ключевым страницам, смазывая чернила подписей и печатей.

Волна ярости подкатывает к горлу. Это не случайность. Чашка стояла далеко от папки. Кто-то явно задел её «нечаянно». В открытом пространстве никого, кроме Эллочки, которая усердно что-то печатает у своего стола, бросив на меня быстрый, невинный взгляд из-под наращенных ресниц.