Три дня я пытаюсь работать. Вхожу в кабинет, где витает её запах. Вижу её — собранную, холодную, безупречную, будто того поцелуя и не было. Она становится ещё более недоступной. Профессиональной до стерильности. Каждый её «Да, Александр Валентинович» режет по живому. Она отгораживается бронестеклом, и моя победа выглядит как жалкая царапина на нём.

И тогда приходит решение. Яркое, как вспышка. Я поступаю как базарный хам, пытаясь взять штурмом. Она — не крепость, которую можно захватить яростью. Она — глубокое озеро. В нём можно утонуть, если нырнуть с разбегу. Нужно… отступить. Чтобы вода успокоилась и сама показала, что в глубине.

Уехать. Исчезнуть. Дать ей почувствовать пустоту. Она привыкла к моему давлению, к моему постоянному присутствию, к этим играм. Что будет, если игра внезапно остановится? Если охотник, не сказав ни слова, уйдёт из леса?

Мысль сама по себе пытка. Но в ней есть шанс.

Я вызываю к себе в кабинет своего первого зама, отвратительного робота в костюме, и набрасываю ему план действий на неделю. Потом звоню пилоту. Бизнес-джет в Ниццу, затем, возможно, Цюрих. Настоящие дела, которые я давно откладываю. Идеальный предлог.

Остаётся самое сложное. Я вызываю её. Она входит, с блокнотом в руках, готовая к новому заданию.

— Сажусь на самолёт через два часа, — говорю я, не глядя на неё, упаковывая папки в портфель. — Улетаю на неделю. Возможно, на две. Контракты в Европе.

Она не отвечает. Я поднимаю взгляд. На её лице — лёгкое удивление, быстро сменяющееся всепонимающей нейтральностью.

— Ясно. Какие распоряжения?

Распоряжения. Будто я ей начальник роты, убывающий в командировку.

— Всё у Романа, — киваю я в сторону кабинета зама. — Ты — на связи. По критическим вопросам.

— Хорошо. Удачной поездки.

И всё. Ни тени сожаления, любопытства, досады. Ничего. Как будто наш поцелуй галлюцинация. Ярость снова подкатывает к горлу. Хочется швырнуть портфель, встать, прижать её к стене и вытрясти из неё правду. Заставить её признать, что она помнит. Что она чувствует. Что она…

Я сглатываю комок. Сжимаю кулаки в карманах.

— Надеюсь, без меня вы справитесь, — произношу я с плохо скрываемой издёвкой.

— Мы всегда справляемся, — парирует она с лёгкой, леденящей улыбкой. — Коллектив у нас сильный.

Коллектив. Вот я и становлюсь для неё частью коллектива. Прекрасно.

Самолёт отрывается от земли, унося меня прочь от Москвы, от офиса, от неё. Первые сутки я пытаюсь работать. Встречи, ужины, переговоры. Всё гладко, успешно и до тошноты бессмысленно. Каждый вечер я проверяю телефон. Ни одного звонка. Ни одного сообщения. Только сухие отчёты от Романа, в которых её имя мелькает в списках присутствующих на планерках. «Полянская М.С. предоставила отчёт…», «Полянская М.С. проконтролировала…»

На второй день я не выдерживаю. Набираю её номер по мобильному. Звоню. Она берёт трубку на третьем гудке.

— Алло. Мария Полянская.

Будто не видит моего номера.

— Это я, — говорю я, и моё сердце, чёрт возьми, глупо колотится.

— Александр Валентинович. Здравствуйте. Что-то случилось?

В её голосе — профессиональная настороженность. И больше ничего.

— Нет. Просто… проверяю, как идёт работа по Шмидту.

Короткая пауза. Я слышу, как она набирает воздух в лёгкие, чтобы выдать заученный отчёт.

— Всё по графику. Я отправила вам письмо с промежуточными результатами час назад. Вы не получали?

Я не проверяю почту. Я жду её голоса.

— Нет, не получал. Ладно. Продолжайте.

— Хорошо. Ещё вопросы?

Вопрос один: «Ты скучаешь?». Я не задаю его.

— Нет. До связи.

— До связи.

Я бросаю телефон на кровать в номере отеля с видом на лазурное море. Вид идиотский. Слишком яркий, слишком беззаботный. Он не соответствует тому, что творится у меня внутри. Я хожу из угла в угол, как тигр в клетке. Мысли только о ней. Что она делает сейчас? Сидит за своим столом? Смеётся с кем-то из коллег? Встречается с Игорем? Чёрт, с Игорем! Эта мысль становится наваждением. Он там, рядом с ней. Он может…

На третий день я перестаю себя сдерживать. Отменяю ужин с партнёрами. Заказываю в номер виски. Сижу в темноте и смотрю на её профиль в мессенджере. «Был в сети 5 минут назад». И всё. Ни намёка. Ни случайного смайлика. Никакого знака.

Я схожу с ума. Моя же тактика оборачивается против меня. Я хочу, чтобы она почувствовала пустоту. А чувствую её только я. Острую, физическую. Её отсутствие громче любого её присутствия. Я ловлю себя на том, что в шуме ресторана ищу тембр её голоса, в толпе на набережной — её походку.

Всё это невыносимая слабость. Я, Александр Горностаев, который ломает судьбы и компании, сижу и трясусь над телефоном, как мальчишка, ждущий смс от симпатии. Ярость на себя смешивается с отчаянием. Я проигрываю. Не ей. Самому себе. Своим чувствам, которые вырываются из-под контроля и теперь терзают меня изнутри.

На четвертый день, пьяный от бессонницы и виски, я почти набираю её номер, чтобы сказать всё. Чтобы сорваться, признаться, потребовать. Но пальцы замирают над экраном. Её холодное «Что-то случилось?» звучит в ушах как приговор.

Она не скучает. Она работает. Живёт. Без меня.

И это самое страшное открытие. Её мир прекрасно обходится без Александра Горностаева. А мой без неё — нет. Мой мир теперь привязан к ней невидимой, унизительной нитью. И я тяну за неё изо всех сил, а на том конце… нет сопротивления. Есть пустота.

Я прижимаю ладони к глазам. Тактика отсутствия проваливается с треском. Она не чувствует моего ухода. Её ледник даже не дрогнул.

Или… чувствует? А что, если её холод — это и есть реакция? Что, если за этим «коллективом» и безупречными отчётами скрывается та же лихорадка, то же безумие? Но она сильнее. Она умеет ждать. Она замораживает себя, чтобы выиграть время. Чтобы я… чтобы я сгорел первым.

Мысль ударяет, как ток. Это не капитуляция. Это новый уровень игры. И она снова ведёт. Молча. Со своего берега.

Я откидываюсь на спинку кресла. Виски окончательно теряет вкус. За окном Ниццы горят огни, но мне на них плевать. Внутри бушует та же буря, что и в кабинете после поцелуя. Только теперь я один. И проигрываю вчистую.

Я уехал, чтобы дать ей почувствовать моё отсутствие. А в итоге только окончательно ощутил её присутствие в каждой своей мысли. Это худший план в моей жизни. И возвращаться с пустыми руками и вывернутой наизнанку душой я не могу. Надо что-то менять. Снова. Но что, если все ходы уже за ней?

В офисе тишина. Его нет.

Нет его шагов в коридоре, его раздражённого голоса из кабинета, его тяжёлого взгляда, который находит меня через всё открытое пространство офиса. Нет этого постоянного, давящего, живого напряжения, на котором последние недели держался мой мир, как на стальном каркасе.

И мир рушится. Становится плоским, безвкусным, слишком тихим.

Я ловлю себя на том, что смотрю на его дверь. Что замираю, услышав мужские шаги. Что проверяю телефон каждые десять минут — не пропустила ли звонок, сообщение. Абсурд. Я сама загнала его в угол, заставила отступить, и теперь схожу с ума от его отсутствия. Это и есть та самая слабость, которую я ненавижу в себе больше всего. Тело помнит его поцелуй с унизительной чёткостью. Губы горят по ночам. Руки ищут ту опору, которую они нашли на его спине.

Я злюсь. На него — за то, что уехал, за то, что выбил почву из-под ног, за то, что теперь я… жду. Я жду, как дура! А на себя — за эту дуру. За провал, за предательство собственного плана. Месть требует холодного расчёта, а не бессонницы из-за запаха чужого парфюма в памяти. Ненависть не должна так пахнуть — древесиной, кожей и опасностью.

На четвёртый день я соглашаюсь на ужин с Люсей. Мне нужна отдушина. Или трезвый взгляд со стороны, который вернёт мне саму себя. Мы встречаемся в нашем старом кафе, где когда-то строили планы на жизнь.