Я покупаю его. И туфли на каблуке, на который раньше бы не решилась.

Вечером, развешивая платье в шкафу, я ловлю своё отражение в зеркале. Лицо спокойное. В глазах нет паники, нет той пустоты, что была месяц назад. Есть лёгкая усталость и… ожидание. Как перед долгожданным путешествием.

Впервые за долгие-долгие годы я позволяю себе думать не о том, как выжить. А о том, что будет дальше. И в этих мыслях нет страха. Есть тихая, почти девичья надежда. Та самая, от которой щемит под рёбрами и хочется улыбаться без причины.

За окном уже почти совсем стемнело. В понедельник — снова работа. Встречи, отчёты, беготня. А ещё — он. Его взгляд через стеклянные стены моего кабинета. Его резкое, неожиданно точное замечание. Его присутствие, которое из раздражающего стало… необходимым.

Я выключаю свет и ложусь спать. Предчувствие весны — не в календаре. Оно здесь, внутри. Тихое, хрупкое и невероятно стойкое. Как первый росток, пробивающийся сквозь асфальт. Я засыпаю с мыслью, что через десять дней надену вишневое платье. И посмотрю, что будет дальше.

Утро. В календаре — жирная красная пометка: «20 марта. Праздник. 19:00».

Я смотрю на неё за завтраком. Но в мыслях уже стоит другая дата. «25 мая». Сегодня она не имеет значения. Сегодня — её день. Вернее, день, который она сделала. За две недели она превратила расплывчатую идею в чёткий план.

Лодочная станция, тот самый ресторан на воде, который я приметил год назад, но руки не доходили. Флорист, которого она сама нашла — суровый дядька с ботаническим садом, который делает композиции из веток и сухоцветов. «Дорого, сдержанно, мощно. Как наши автомобили», — сказала она тогда, почти дословно повторив мои слова. И блеск в её глазах был важнее любой сметы.

Сегодня я увижу результат. И снова увижу её.

Мысль простая, но от неё сжимается что-то под рёбрами. Предвкушение. Как перед тест-драйвом нового, ещё не разрекламированного прототипа, от которого ждёшь всего и сразу.

Я хочу, чтобы этот вечер стал для неё… чем-то большим, чем просто успешно выполненным проектом. Чтобы она чувствовала себя не организатором, а хозяйкой. Чтобы каждый взгляд партнёров, каждый одобрительный кивок был её личной победой. И чтобы в конце вечера она поняла, что эта победа — наша общая.

Забегаю в офис на пару часов, чтобы подписать последние бумаги. Желание увидеть её перед праздником становится нестерпимым. Вызываю для текущего отчета. Знаю, что сейчас ей не до этого — последние часы подготовки к торжеству. Но удержаться не могу.

Она объясняет мне сложную схему в отчёте, наклонившись над моим столом. Мы одни в кабинете. Я сижу, а она стоит рядом, её бедра на уровне моего плеча. Я должен слушать про логистические цепочки, но всё моё внимание — на ней. На том, как тянется ткань её юбки, когда она опирается на стол одной рукой. На запахе её шампуня — что-то с мёдом, что резко контрастирует с сухими цифрами на экране. На тепле, которое исходит от её тела и доходит до меня сквозь рубашку.

Она проводит пальцем по экрану, и я смотрю не на график, а на её руку, на тонкие запястья, на линию от плеча до кисти. Хочу схватить её за эту руку. Развернуть к себе. Заставить, наконец, посмотреть на меня не как на начальника, а как на мужчину, который вот уже пять минут думает не о сделке, а о том, какая у неё кожа на внутренней стороне запястья.

Она что-то спрашивает, и я заставляю себя поднять глаза. Наши взгляды встречаются. Она замирает. Видит что-то в моём взгляде — не оценку, а… недвусмысленное желание. Она резко выпрямляется, отступает на шаг. Щёки слегка розовеют. «Вам всё понятно?» — спрашивает она, и её голос звучит чуть выше обычного. «Понятно, — говорю я, и моё собственное горло пересохло. — Всё предельно ясно». Она быстро собирает бумаги и уходит. А я ещё долго сижу, глядя на дверь, и пытаюсь вернуть себе контроль над дыханием.

Весь день витает ощущение лёгкой эйфории. Всё идёт по плану. Игорь сегодня особенно спокоен, даже благодушен. Утром заглянул, похвалил организацию. Говорит, ждёт с нетерпением. Ни тени того подозрительного блеска в глазах, что бывает, когда он нервничает. Он не знает, что для меня этот праздник — не отчётное мероприятие. Он думает, я просто доволен работой Полянской. И пусть думает.

В голове — планы. После официальной части, после всех речей и рукопожатий… Я хочу увести её. На палубу. Там, на свежем воздухе, под огнями Москвы, сказать… Что именно — ещё не решил. Но что-то важное. Что-то, что расставит все точки над i между «начальником и подчинённой» и тем, чем мы становимся сейчас. У меня ещё есть время. Целых два месяца до 25 мая. Но начинать нужно сегодня. Заложить фундамент.

Мысль о пари отскакивает, как мячик от бетонной стены. Оно сейчас не здесь. Оно — в будущем. И в этом будущем я уже не вижу себя, доказывающего Игорю правоту. Я вижу себя… с ней. Просто. Без всяких условий и сроков.

Эллочка, заходя с бумагами, ловит меня на улыбке. Я тут же сгоняю её с лица. Но внутри это странное, непривычное чувство остаётся. Нежность? Да, пожалуй. Точнее, признание. Признание того, что её присутствие в моей жизни перестало быть проблемой или целью. Оно стало необходимостью. Как воздух в шинах. Без неё всё едет, но это не то.

Я откладываю дела. Всё, что можно, уже сделано. Осталось только ждать вечера.

Перед тем как уезжать домой переодеваться, я прохожу мимо её кабинета. Дверь приоткрыта. Она стоит у окна, спиной ко мне, смотрит на город. В её позе — не усталость, а сосредоточенное спокойствие снайпера перед выстрелом. Она уверена. В себе, в результате.

Я не захожу. Не хочу сбивать этот настрой. Просто стою и смотрю. На её прямой стан, на собранные волосы, открывающие шею. Через несколько часов она снимет этот пиджак и наденет платье, в котором, я уверен, будет прекрасна. Не для всех. Для себя. И, надеюсь, немного — для меня.

Я разворачиваюсь и ухожу. Всё под контролем. Впереди — прекрасный вечер, который станет началом чего-то большего.

20 марта. Вечер.

Платье — бархатный удар ниже колена, цвет спелой вишни. Прическа — небрежный узел, из которого выбиваются пряди. Я вижу это в отражении темного стекла лифта. Сегодня я не Мария-мать, не Мария-экономист. Я — просто женщина. И впервые за долгие годы это не пугает. Это окрыляет.

Лодочная станция — это шикарное, вытянутое над водой пространство из стекла и стали. Огромные панорамные окна от пола до потолка открывают ночную Москву-реку, усыпанную бриллиантами огней набережных и мостов. Внутри — полированный светлый дуб под ногами, стилизованные под такелаж подвесные светильники, и вместо скульптур — несколько сияющих концепт-каров, расставленных как драгоценности на бархатных подиумах. Воздух пахнет речной свежестью, смешанной с ароматом дорогой кожи, цветочных композиций и едва уловимым запахом его одеколона — древесины, кожи и чего-то брутально-пряного.

Александр стоит у одной из колонн, беседуя с японскими партнерами. Он не в смокинге — он в идеальном темно-синем костюме, без пиджака, рубашка с расстегнутой на две пуговицы манжетой. Он ловит мой взгляд через все пространство зала. Не прерывая разговора, кивает мне, едва заметно.

Вечер течет, как медленная река за стеклом. Я как организатор всё контролирую: речи, розыгрыши, первый тост. Игорь сегодня какой-то притихший, стоит у бара. Я отмечаю это про себя.

Александр постоянно рядом. Он не говорит ничего лишнего, не касается меня. Но его присутствие — физическая данность.

— Впервые вижу, как Игорь Владимирович пьёт, — замечаю я тихо, наблюдая, как Игорь берет со стойки очередной фужер с коньяком. — И, кажется, слишком усердно.

Александр следует за моим взглядом. Его лицо мгновенно становится каменным.

— Упустил сегодня, — сквозь зубы говорит он. — Ему ни капли нельзя в рот брать. Срывается и уходит в длительный запой. Держался полгода.