Я говорю это с таким циничным презрением, будто верю каждому слову. Но внутри что-то кричит, что это не так. Что она — другая. Что её спокойствие — не маска, а суть. И это бесит ещё больше.

Игорь смотрит на меня с тем своим спокойным, всё понимающим видом.

— Не соглашусь. Она не такая. И ты это сам видишь.

— Вижу, что ты позволил своей протеже слишком много вольностей, — огрызаюсь я. — И она начинает забываться. Смотри, как кружится. Думает, что вписалась.

— Она и вписалась, — пожимает плечами Игорь. — И, кажется, нравится это не только тебе.

Последняя фраза — как красная тряпка. Я вижу, что вокруг неё вертится не один ухажёр. Их несколько. Они смотрят на неё голодными глазами. Подносят бокалы. Приглашают танцевать. И она улыбается. Вежливо, но улыбается. Моя собственность. Та, на которую я набросил пиджак. Которая пахнет молоком и детскими рисунками. И они смеют смотреть на неё с таким… аппетитом.

Ревность. Горячая, слепая, иррациональная злость подкатывает к горлу. Она моя. Моя проблема. Моя игрушка. Моя… пока ещё никто. Но они не имеют права.

Я поворачиваюсь к Игорю, и слова вылетают сами, рождённые этой гремучей смесью ревности, желания и злости:

— Пари. Она такая же, как все. Дай мне пару месяцев. На… разоблачение. Чтобы она сама показала, что её «порядочность» стоит не больше, чем у Эллочки.

Глаза Игоря за стеклами очков сужаются.

— И что будет ставкой?

— Твоя ложа в Большом на весь сезон против моего «Гелендвагена» в гараже. — Я выдумываю на ходу. Мне не нужна его ложа. Мне нужно разрешение. Официальный предлог, чтобы приблизиться, давить, сломать эту её невыносимую невинность.

— Жестоко, — качает головой Игорь, но в его взгляде — азарт. Он любит наши споры. — Но ты проиграешь.

— Посмотрим, — говорю я, и в этот момент она освобождается от очередного кавалера.

Я не думаю. Иду прямо к ней. Музыка сменилась на медленную. Идеально.

Она видит моё приближение, замирает. В её глазах — целая буря. Предчувствие. Страх. И что-то ещё… ожидание?

— Танцуете? — спрашиваю я, и мой голос звучит хрипло от сдерживаемой бури внутри.

Она кивает, не в силах вымолвить слово.

Я беру её руку. Её пальцы — холодные, тонкие. Я кладу свою другую руку ей на талию. Через тонкую ткань платья чувствую тепло её кожи, изгиб тела. Она втягивает воздух. Её тело на мгновение напрягается, а потом… обмякает. Сдаётся. Не полностью, но достаточно, чтобы я почувствовал её вес, её близость.

Мы начинаем двигаться. Она следует за моими шагами легко, инстинктивно. Её запах — теперь смесь духов, шампанского и чего-то неуловимо её — бьёт в голову. Животная страсть, грубая, неотфильтрованная, закипает в крови. Хочется притянуть её ближе, настолько близко, чтобы стереть любую дистанцию. Чтобы она почувствовала, что происходит со мной. Чтобы её спокойствие, наконец, дало трещину.

Она поднимает на меня глаза. Говорит что-то про Алису, про сочувствие. Её голос дрожит. Она пытается быть человечной, пока я внутри превращаюсь в зверя, который хочет только одного.

Я смотрю на её губы. На тот пульс, что бьётся у неё в тонкой шейке. Она желанна. Беспомощно, отчаянно желанна. И эта мысль сводит с ума.

— Вы сегодня… неожиданны, — выдавливаю я.

— В хорошем смысле? — она пытается улыбнуться, и эта попытка такая уязвимая, что больно смотреть.

— В самом что ни на есть. Очень.

Музыка затихает. Рука на её талии не хочет отпускать. Мне нужно уезжать. К дочери. К реальной катастрофе. Но здесь, в этом зале, сейчас — своя катастрофа. И я её главный заложник.

Я отпускаю её. Чувствую, как она слегка пошатывается. Отдаляюсь, пока ещё могу это сделать. Пока не схватил её и не унёс отсюда, к чёрту все самолёты и все правила.

— Мне пора. Спасибо за танец.

Я разворачиваюсь и ухожу. Не оглядываясь. Потому что если оглянусь — увижу её синее платье, её распущенные волосы, её глаза, полные вопроса. И тогда, возможно, не уеду никуда.

В лифте я бью кулаком по зеркальной стене. Тупо, один раз. Боль проясняет мысли.

Пари заключено. Два месяца. У меня есть два месяца, чтобы доказать Игорю, что он не прав. Чтобы доказать ей, кто здесь хозяин. И чтобы, наконец, снять с неё этот чёртов синий шёлк и узнать, какая она на самом деле под ним.

Желанна. Моя. И скоро она это поймёт.

Самолёт приземляется в Шереметьево с глухим ударом шасси о бетон. Моя добыча спит в кресле рядом, наушники сползли на шею. Алиса. Четырнадцать лет, тонны чёрной туши на ресницах и выражение вечной обиды на весь мир даже во сне. Я её вырвал. На десять дней рождественских каникул. Бывшая упиралась, визжала про график и стабильность, но дочь сама упросила. «Хочу к папе. Соскучилась». Первый раз за три года.

Триумф? Да, чёрт возьми. Сладкий, острый, как лезвие. Но сейчас, глядя на её хрупкие ключицы, выпирающие из слишком большого худи, чувствую только тяжёлую, свинцовую растерянность. Что я буду с ней делать эти десять дней? Мой мир — это переговоры, цифры, сталь и стекло офиса, резкие команды и тишина личного пространства. Её мир… Я его не знаю. Он состоит из тиктоков, мрачной музыки, колючего молчания и внезапных, как летний ливень, слёз.

Она просыпается, когда стюардесса объявляет о прибытии. Смотрит в иллюминатор на серое, заснеженное поле, и в её карих — моих — глазах мелькает что-то похожее на интерес. Или на облегчение.

— Приехали, принцесса, — говорю я, стараясь, чтобы голос не выдал никакой неуверенности. — Добро пожаловать в ад.

— Амстердам уже позади, — бросает она, отстёгивая ремень. Цинизм. Прямо в отца. Не могу не усмехнуться.

В офисе я появляюсь с ней в полдень. Веду под локоть, как заложницу, но на самом деле она тащит меня за собой, разглядывая всё с видом королевы, инспектирующей захолустную тюрьму.

— Всем внимание, — мой голос режет утреннюю рабочую тишину открытого пространства. Все головы поворачиваются. Вижу спектр эмоций: любопытство, умиление, страх. — Знакомьтесь. Алиса. Мой персональный апокалипсис на ближайшие десять дней. Просьба ценные вещи не оставлять на виду, огнеопасные смеси прятать, а в случае её приближения — сохранять спокойствие и не делать резких движений.

Сотрудники смеются нервно. Алиса строит гримасу, но в уголке рта — зарождающаяся улыбка. Ей нравится быть стихийным бедствием. Нравится моё предупреждение, как знак её власти.

— Пойдём, покажу, где мой кабинет. Там есть диван, интернет и мини-бар с водой. Попробуй там не сойти с ума от скуки.

Веду её по коридору. Она шаркает огромными ботами, её взгляд скользит по стенам, лицам, дверям с табличками. Оценивающе. Хищнически. Всё в ней от меня. И это пугает больше всего.

Из переговорной выходит Полянская.

В строгом платье цвета тёмного хаки, волосы в той самой проклятой укладке, что сводит с ума — собранные, но с выбивающимися прядями. В руках папка и чашка с паром. Она замирает, увидев нас. Её взгляд — сначала на меня, быстрый, деловой, затем переходит на Алису. Мгновенная, профессиональная оценка ситуации: начальник, подросток, требуется вежливость.

Я вижу, как в её голубых глазах зажигается тот самый огонёк — не служебный, а человеческий, живой. Любопытство. Она кивает мне: «Александр Валентинович». И улыбается Алисе. Не той слащавой улыбкой, которой взрослые обычно травят детей, а лёгкой, почти незаметной. Как равной.

Алиса останавливается как вкопанная. Осматривает Марию с ног до головы. Я чувствую, как внутри всё сжимается в предчувствии.

И моя дочь, мое кровное отражение, выдаёт на чистую воду все мои тайные мысли голосом, звонким и совершенно бесстыдным:

— О, пап. А это твоя новая? — Она обводит Марию медленным, изучающим взглядом. — Строгая. Но симпатичная. Мне нравится.

Время останавливается. Воздух вытягивается из лёгких. Я вижу, как у Марии слегка приподнимаются брови. Ни тени смущения. Только лёгкая, едва уловимая искра иронии в глубине взгляда, которая говорит яснее любых слов: «Ну что, попался, хищник?»