— Будет. Но ненадолго. У него… проблемы с дочерью. Ему нужно срочно улетать в Голландию.

«Проблемы с дочерью». Эти слова падают в душу, как камень в спокойную воду. Всё встаёт на свои места. Его усталость, его ярость, его взгляд на Настю — полный такой странной, дикой тоски. У него болит. Как у любого отца. Только его боль — на расстоянии в тысячи километров. И от этого, наверное, ещё невыносимее.

И тут он появляется.

Дверь открывается не со взрывом, а как-то тяжело. Он входит. В чёрном смокинге, который сидит на нём как вторая кожа. Он не улыбается. Он просто стоит на пороге, и его взгляд, как прожектор, медленно, методично сканирует зал. Он не приветствует толпу. Он ищет кого-то.

И находит. Меня.

Наши взгляды встречаются через всё пространство зала. Я вижу неподдельное, чистое удивление в его карих глазах. Широко открытые, на миг потерявшие привычную холодность. Он смотрит на меня так, будто видит впервые. Будто не узнаёт. В этом взгляде нет оценки, нет насмешки. Есть… удивление. И что-то ещё. Что-то тёплое, мгновенное, как вспышка. Оно длится долю секунды, но я ловлю его всей кожей.

Он медленно кивает. Не знаю, мне или Игорю, который стоит рядом. Потом отрывает взгляд, и маска возвращается. Он делает несколько шагов в зал, его окружают люди. Игорь, извинившись, идёт к нему.

А меня в это время приглашает на танец молодой парень из маркетинга. Я соглашаюсь, потому что нужно куда-то деть руки и отвлечься от странного чувства — будто меня только что обожгло лучом прожектора и отметило. Танец лёгкий, веселый. Потом ещё один. И ещё. Я кружусь, смеюсь, отвечаю на комплименты, и внутри меня происходит странный переворот.

Обида на Диму, который выдернул меня из моего уютного мирка и бросил в эту бурю, вдруг тает, как лёд под солнцем. Она сменяется чем-то вроде… благодарности. Да, именно. Спасибо, что отправил на работу. Спасибо, что сломал клетку. Потому что здесь, в этом блестящем, чужом мире, под эту музыку, в этом платье, среди этих людей — я чувствую себя на своём месте. Не как хозяйка, но как часть чего-то большего. Как человек, который может не только печь пироги и проверять уроки. Который может быть умным, красивым, интересным собеседником. Которому аплодируют после удачной шутки. На которого смотрят с восхищением.

Очередной танец кончился, и я, отдышавшись, оборачиваюсь — и почти сталкиваюсь с Александром. Он стоит в двух шагах, смотря на меня. Вокруг нас движется толпа, но кажется, мы в пузыре тишины.

— Мария Сергеевна, — говорит он, и его низкий голос звучит негромко, но я слышу его сквозь всю музыку.

— Александр Валентинович.

— Танцуете?

Это не вопрос. Это приглашение. Или приказ. Я киваю, не в силах вымолвить слово.

Он берёт мою руку. Его пальцы обхватывают мои — твёрдо, уверенно. Он ведёт меня в центр зала.

И всё. Весь мир сужается до точки соприкосновения его руки на моей талии. До тепла его ладони. До запаха — древесного, пряного, с горьковатой нотой чего-то, что может быть виски. Я забываю, как дышать. Тело, предательское тело, отвечает на его близость мелкой, неконтролируемой дрожью. Хочется прижаться к этому источнику силы и тепла. Утонуть в этом запахе. Остаться в этих объятиях, где кажется, что все стены, все страхи, вся усталость — ничто.

Нет. Нет, Мария. Это… неправильно. И опасно.

Я заставляю себя поднять голову, встретиться с его взглядом. Он смотрит на меня внимательно, изучающе. В его глазах нет привычной насмешки. Есть какая-то глубокая, сосредоточенная серьёзность.

— Игорь сказал, у вас проблемы с дочерью, — срывается у меня. Голос звучит хрипло. — Мне… очень жаль. Надеюсь, всё обойдётся.

Я говорю это искренне. Потому что я мать. И я понимаю эту боль, даже если она другого масштаба.

Он на мгновение замирает, и в его взгляде мелькает что-то уязвимое, незащищённое. Но тут же исчезает.

— Разберёмся, — коротко говорит он. Пальцы на моей талии слегка сжимаются. — Вы сегодня… неожиданны.

— В хорошем смысле? — рискую я, и в уголках губ появляется что-то вроде улыбки.

— В самом что ни на есть, — он отвечает, и в его глазах вспыхивает знакомая искра. Опасная. Притягательная. — Очень.

Танец заканчивается. Музыка смолкает. Он отпускает меня, и я чувствую, как по телу пробегает холодок — будто сняли защитный слой. Он слегка наклоняет голову.

— Мне пора. Спасибо за танец.

И уходит. Не оглядываясь. Уходит из зала, из этого вечера, к своему самолёту, к своей дочери, к своей далёкой войне.

Я стою одна среди кружащихся пар, и на смену лёгкой эйфории приходит странная, щемящая грусть. Пустота. Как будто луч яркого света выключили, и теперь всё кажется тусклым.

Но грусть эта — светлая. Потому что вечер удался. Потому что я танцевала. Потому что на меня смотрели не как на «протеже» или «домохозяйку», а как на красивую женщину. Потому что он смотрел на меня так, будто видел впервые. И этот взгляд, этот танец, это дрожание внутри — это теперь моё. Моё маленькое, личное, никому не принадлежащее чудо.

Я возвращаюсь к своему столику, беру бокал с водой. Смотрю на огни города за огромным окном. И улыбаюсь. Тихо, про себя.

Я счастлива. Не полностью, не навсегда. Но вот в эту секунду — да. Я здесь. Я живу. И это страшно и прекрасно.

Ад. Настоящий, пахнущий дешёвым шампанским и фальшивыми улыбками ад. Я стою у дверей этого проклятого банкетного зала и чувствую, как каждый нервный узел в теле натянут до предела. Самолёт ждёт через два часа. В голове — каша из злости на бывшую, страха за Алису и яростного желания быть уже там, а не здесь. Игорь прав, нужно показать лицо. Чтобы никто не подумал, что что-то не под контролем. Особенно когда всё летит к чёрту.

Я толкаю дверь. Грохот музыки и смеха бьёт в уши. Мерцающий свет, блёстки, дурацкие бумажные серпантины. Стадо разодетых обезьян празднует конец года. Моё настроение — ниже плинтуса.

Глаза машинально скользят по залу, отмечая знакомые лица, оценивая обстановку. И тут взгляд натыкается на… на неё. И замирает.

Полянская.

Но это не Полянская. Это какая-то другая. Её не узнать. Она в синем. Цвета тёмной, глубокой воды. Платье облегает её, чертовски скромно и чертовски откровенно одновременно. Оно открывает плечи — хрупкие, почти девичьи. А волосы… Боже, эти волосы. Она распустила их. Длинные, волнистые, русые волосы, которые я видел только туго стянутыми в этот её строгий пучок. Они водопадом спадают по её спине, живые, блестящие, наверняка пахнущие чем-то… не офисным, а чем-то диким и сладким.

Я ловлю её взгляд. Вижу, как её глаза, эти огромные голубые лужицы, расширяются от удивления. В них нет страха. Есть… удивление. Будто она и сама не ожидала, что предстанет передо мной в таком виде. И этот её растерянный, чистый взгляд бьёт по мне сильнее любой дерзости. Я киваю — себе, Игорю, чёрту лысому — лишь бы отвести глаза, пока не сделал чего-то глупого.

Она светится изнутри. Спокойной, уверенной в себе красотой, о которой даже не подозревает. И это сводит с ума.

Желанна. До боли. До спазма внизу живота. Такая простая, такая сложная мысль вонзается в мозг, как шип. Я хочу её. Физически, прямо сейчас, прижать к этой стене, впутать руки в эти чёртовы волосы, заставить эту спокойную улыбку смениться чем-то другим.

Игорь, как тень, появляется рядом.

— Пришёл. Молодец. Хоть на полчаса.

— Полчаса в этом цирке — пожизненный срок, — цежу я, не отрывая взгляда от неё. Она снова отвернулась, её сейчас ведёт в какой-то дурацкий танец очередной ухажёр.

— Она сегодня хороша, — констатирует Игорь, проследив за моим взглядом, и в его голосе слышится одобрение. Как… ценителя.

— Хороша? — я фыркаю, наливая себе виски. Рука чуть дрожит. От ярости. От желания. — Она, как и все, Игорь. Просто пока не поняла, какую цену может запросить. Посмотри на них, — я киваю в сторону её поклонников. — Она уже ловит кайф от внимания. Дай ей месяц — будет требовать повышения, личного секретаря и тебя в придачу. Порядочных женщин не существует в природе, они уже давно вымерли. Нужен лишь правильный подход, чтобы снять с них эту маску порядочности.