Он кивает, залпом выпивая кока-колу.

— И что? Готов признать, что был не прав? Женщина оказалась… прочнее?

— Женщина оказалась под обстрелом, — поправляю я резко. — Её только что выставили из дома, муж оказался говном, что подтверждает мой первый взгляд на её «идеальную семью», дети в шоке. Сломать её сейчас — всё равно что стрелять в лежачего. Это не будет доказательством твоей правоты. Это будет просто подлостью. Дешёвой.

Игорь смотрит на меня пристально. Его умные, спокойные глаза видят то, что я не произношу.

— Ты что, Саш, запал? — спрашивает он тихо, без насмешки. С интересом.

— Запал или нет — не важно. Важно — чистота эксперимента. Ты же хотел доказать, что она «как все» в обычных условиях. А условия сейчас — дерьмовые. Давай создадим нормальные. Дадим ей прийти в себя, встать на ноги. Увернуться от бывшего. Тогда и посмотрим.

Он отставляет бокал, складывает пальцы домиком.

— И что ты предлагаешь? Отменить пари?

— Продлить. — Моё слово висит в воздухе. — До 25 мая. Моего дня рождения. Люблю привязывать победы к праздникам. Как подарок самому себе. К этому времени всё устаканится. Она либо раскроется как настоящая акула, либо… докажет твою правоту. По-честному.

Я вижу, как в его голове идут расчёты. Он не дурак. Видит подвох. Видит, что я меняю правила посреди игры. Но он также видит и логику. И своё преимущество.

— Еще три месяца… Долгий срок. Много что может случиться.

— Именно. В том числе, она может сама ко мне прийти. Без всяких игр. — Лгу, глядя ему прямо в глаза. Я не знаю, придёт ли. Но я сделаю так, чтобы она захотела. По-настоящему.

— И если не придёт? Если к 25 мая она останется той же «порядочной Марией Полянской»?

— Тогда я публично признаю, что ты был прав. И… отдам тебе свой Бентли. Тот, новый.

Это ставка, от которой он не сможет отказаться. Он давно косится на эту машину. Его глаза загораются азартом.

— Серьёзно?

— Слово Горностаева.

Он медленно выдыхает, потом кивает.

— По рукам. Но с условием: никакой грубой силы, Саш. Никакого давления на её слабости. Только… естественное течение событий.

— Естественное течение событий, — повторяю я, чувствуя, как тяжесть с плеч спадает. Я только что купил себе время. И сохранил лицо. — Значит, до 25 мая.

Мы чокаемся. Он уходит, унося с собой папку и чувство лёгкой, спортивной уверенности. Он думает, что у него в руках козырь — моя слабость к ней. Он не понимает, что слабость уже переросла во что-то другое.

Я остаюсь один. Допиваю виски, смотрю на красный круг в календаре. Беру ручку и зачёркиваю его. Рядом пишу: «25 мая. Финальный акт».

Не пари. Финальный акт. В чём он будет заключаться — я пока не знаю. Но я знаю, что к этой дате она должна быть моей. Не по пари. По праву. По желанию. По тому, как она смотрит на меня, когда думает, что я не вижу — с осторожностью, с интересом, с той самой внутренней силой, которая притягивает, как магнит.

Я достаю телефон. Набираю сообщение управляющей компании. «В доме на Садовой, кв. 14, проверить всё: от розеток до воды. Заменить лампочки в подъезде. Отчёт к понедельнику».

Это не игра. Это подготовка территории. Для чего — покажет время. Но теперь у меня его достаточно. Три месяца, чтобы не выиграть спор, а построить что-то настоящее. Или разбиться в дребезги, пытаясь.

Я выбираю первый вариант. Потому что отступать — не в моих правилах. А меняться ради цели — всегда.

Сегодня удалось уйти с работы пораньше. Хорошо, живу теперь рядом, не нужно тратить драгоценное время на перемещение к дому. Нужно успеть убрать в квартире перед тем, как мама привезет детей, приготовить ужин. Размеренные бытовые действия занимают воспаленный мозг. Я выживу. Спасибо Александру за эту неоценимую помощь с квартирой.

Собираюсь вынести мусор, выхожу из квартиры и вижу Ленку. Вот дрянь! И откуда она только узнала мой новый адрес.

Стоит на лестничной клетке, в дорогом кашемировом пальто, с макияжем, сведённым в идеальную маску, но глаза бегающие, виноватые и одновременно дерзкие.

— Машка, нам надо поговорить.

— Нам не о чем говорить, — отвечаю я ровно и поворачиваюсь к двери.

— О Димке! — её голос истерично звенит. — Ты должна всё понять!

Я замираю, сжимая в руке пакет с мусором. «Должна?». Это слово резануло. Я никому ничего не должна. Особенно ей.

— У тебя есть три минуты. Вон там, — киваю на площадку перед лифтом. В квартиру эту тварь я не пущу.

Она говорит сбивчиво, путано. Её речь — клубок оправданий, обвинений и зависти.

— Я не хотела тебя обидеть, честно! Просто… твоя жизнь всегда казалась такой идеальной. Такой ровной. И Димка — такой правильный, такой… надёжный. Мне стало интересно, что это такое. Просто попробовать…

— Попробовать моего мужа? — уточняю я. Мой голос звучит отстранённо, будто я спрашиваю о погоде.

— Ну да! — она выдыхает, как будто сбросила груз. И тут же её лицо искажается гримасой разочарования. — И знаешь, Маш? Он — ноль! Полный ноль! Скучный, примитивный, в постели… — она презрительно морщит нос. — Мой Лёшка в сто раз лучше! Весёлый, щедрый, с ним не соскучишься! Ты представляешь, как я разочарована? Я думала, у тебя сокровище, а оказался…

Она не договаривает. Во мне что-то обрывается. Не боль от измены — от этой тупой, пошлой оценки. От того, что мой брак, моя жизнь, мой выбор были сведены к уровню постельного рейтинга. И эта… эта моль, сожравшая мой шёлковый халат, ещё смеет разочаровываться?

— Ты закончила? — спрашиваю я тихо.

Я вижу в ее бегающих глазах страх. И агрессию защиты.

— Сама виновата! — выпаливает она. — Вечно из себя строила принцессу, идеальную мать, идеальную жену! Показушница! Надоела всем своим «счастьем»! Может, Димка от тебя просто устал? Устал от этой идеальности! И знаешь что? Он тебя никогда и не любил!

Последняя фраза повисает в воздухе. Я чувствую неприятный холодок на спине.

— Что? — выдыхаю.

И тут ее прорывает. Слова льются потоком, чтобы ранить, чтобы защититься.

— Да! Лёшка рассказывал! Ещё в универе! Твой Димка тогда дружил с Сашкой, тем, который за тобой ухаживал! Сашка не смог тебя в постель уложить, и Димка поспорил, что лишит тебя девственности! Пари, Машка! Всё было на спор! Может, он и женился на тебе только для того, чтобы не проиграть, денег ему было жалко. Ты ж, дура, небось, до свадьбы блюла свою невинность?

— Так что твой идеальный брак, твои дети — всё началось со спора в пивнушке! Поняла?! — Звучит как выстрел.

Мир не поехал. Он остановился. Звук её голоса стал далёким, как из-под воды. В животе резко, болезненно свело. Знакомый спазм. Такой же, что был в шестнадцать, когда я узнала про первое пари. Тело помнило. Оно реагировало раньше сознания. Тошнота подкатила к горлу кислотной волной.

«Пари».

Снова пари.

Не просто измена. Не просто ложь. Система. Закономерность. Я — приз в игре для мальчишек. Шестнадцать лет, двадцать лет — ничего не меняется. Там Сашка и Влад, тут Сашка и Дима.

Ноги становятся ватными. Я упираюсь ладонью в холодную стену подъезда, чтобы не упасть.

— Пошла вон, — шепчу я, не узнавая собственный голос.

— Маш, ты только не говори Лёшке, ладно? Я люблю его, я…

— Пошла ВОН! — это уже был не шёпот. Это хриплый, животный рык, вырвавшийся из самой глубины, где скопилась ярость за все годы, за все обманы.

Елена, не сказав больше ни слова, бежит к лестнице. Её каблуки цокают по ступенькам, звук удаляется.

Я стою одна на площадке, прижавшись лбом к холодному кафелю стены. Дышу, пытаясь прогнать тошноту и звон в ушах. Второе пари. Весь мой брак, десять лет, двое детей, тысячи совместных дней и ночей — всё это было построено на пыльном, пропахшем пивом и понтами споре между двумя студентами.

Я выпрямляюсь. Поднимаю пакет с мусором, который так и не выбросила. Чёткими движениями открываю дверь в квартиру, захожу внутрь, закрываюсь на все замки и опускаюсь на пол в коридоре.