— Передайте ей, что я жду отчёта о том мальчике, — говорю я, и мои губы сами растягиваются в улыбку.

— Обязательно. — Он слезает со стола, и вдруг становится серьёзным. — «Феникс» на вас. Не подведите.

— Постараюсь не развалить империю за время вашего отсутствия.

— В вас я верю, — бросает он на прощание уже из коридора. И эти слова, сказанные просто, без пафоса, греют сильнее, чем все комплименты Игоря.

И только когда его шаги затихают, меня накрывает странное, щемящее чувство. Завтра его не будет. Всего пару дней. Но кабинет напротив будет пуст. Не будет этих внезапных вторжений, этих взглядов, заряженных электричеством, этих словесных дуэлей, от которых кровь бежит быстрее. Будет… тихо. И я с ужасом понимаю, что мне будет не хватать этого шторма. Мне будет не хватать его.

Это осознание обжигает, как кипяток. Я отворачиваюсь к окну, пытаясь заглушить панику. Это просто привычка к адреналину. Ничего более.

А потом я возвращаюсь домой. Ковчег остаётся на работе. Здесь — реальность.

В прихожей меня встречает непривычная тишина. Из гостиной доносится только звук телевизора. Заглядываю туда. Настя спит, свернувшись калачиком на диване. Дима сидит в кресле, уткнувшись в телефон. Сашка что-то мастерит на полу, прислонившись к дивану, и в свете телевизора я замечаю огромную, багровую шишку у него на лбу, рядом с виском.

Сердце падает.

— Саш, что с тобой? — бросаю сумку и присаживаюсь рядом, аккуратно касаясь его лица.

— Да ничего, — бурчит он, отворачиваясь. — В бассейне поскользнулся и грохнулся.

— Грохнулся головой? — голос срывается. Я оборачиваюсь к Диме. — Ты его врачу показывал? В бассейне же кафель! Может быть сотрясение!

Дима медленно отрывает взгляд от экрана. На его лице — привычная, усталая раздражённость.

— Маша, успокойся. Да кто в детстве шишаков не набивает? Все падают, никто не умирает от этого. Что ты всё время панику разводишь? — Он отворачивается обратно к телефону, всем видом показывая, что разговор исчерпан.

Во мне всё закипает. От его спокойного, убийственного равнодушия. От того, что мой ребёнок мог получить травму, а его отец даже не потрудился подумать о последствиях. Это не жестокость. Это глубокая, патологическая лень души. Ему проще отмахнуться, чем проявить заботу, потратить время, поехать к врачу.

Всю ярость я запираю внутри, превращая в холодную, целенаправленную энергию.

— Сашенька, голова не болит? Не тошнит? В глазах не двоится? — тихо, но чётко спрашиваю я сына, осматривая зрачки.

— Нет, мам, нормально, — говорит он, но меня это почему-то не успокаивает.

Я встаю, беру телефон и выхожу на кухню. Набираю номер Игоря. Он берёт трубку после второго гудка.

— Игорь Владимирович, добрый вечер. Прошу прощения за беспокойство в нерабочее время… У меня форс-мажорная семейная ситуация, сын травмировался. Мне нужно завтра утром отвезти его к врачу. Я смогу выйти на пару часов позже или подключиться удалённо? Вы меня очень выручите.

В голосе Игоря — мгновенная, неподдельная тревога.

— Мария, конечно, никаких проблем! Здоровье ребёнка — это самое важное. Не беспокойтесь о работе вовсе. Сообщите, если нужна какая-то помощь.

Его реакция — полная противоположность реакции Димы. Забота. Поддержка. Готовность помочь. И это от начальника. От чужого человека.

Я благодарю и вешаю трубку. Возвращаюсь в гостиную. Дима даже не поинтересовался, кому я звонила. Он уже погрузился в свой мир, где нет места ни моей панике, ни травме сына.

Я ложусь спать поздно, после того как сто раз проверила Сашу. Дима уже храпит. Я смотрю в потолок и думаю о завтрашнем дне. О тишине в офисе, где не будет всего одного человека. О том, что другой человек, мой муж, даже не предложил отвезти нас с сыном к врачу. И о третьем — который, даже не будучи обязанным, проявил больше человечности и участия, чем тот, кто это должен был сделать.

Я зажмуриваюсь. Нет, это не иллюзия. Это реальность, в которой я живу. Реальность, где мой ковчег на работе надёжнее, чем мой собственный дом. И где человек, которого завтра не будет, оставляет после себя больше пустоты, чем тот, кто лежит рядом со мной годами.

Лишь бы с Сашенькой всё было хорошо… Мой первенец. Мой мальчик, носящий имя, которое когда-то было синонимом счастья, а теперь означает только его — моего сына. Мою первую, самую острую и безусловную любовь, которая зародилась еще как смутное чудо под сердцем, с первым толчком, перевернувшим весь мой мир.

Сашка и Настюшка — они моё всё. Моя тихая гавань и бушующее море радости одновременно. И каждый день, оставляя их с мамой, я чувствую, как отрываю от себя кусочек плоти. Я делаю это, потому что так «правильно». Так решил свекор. Так выглядит «нормальная» семья в его картине мира: муж — добытчик, жена — экономист с дипломом МГУ, не теряющая квалификацию. А дети… дети учатся самостоятельности.

Может, он и прав. Может, я и впрямь слишком привязывала их к себе, душила своей заботой. Теперь они научатся сами решать свои бытовые проблемы и школьные конфликты. А я… я научусь жить без этого постоянного, физического чувства их присутствия. Научусь дышать, не прислушиваясь каждую секунду к их дыханию.

И я уже становлюсь самостоятельнее. В первую очередь — финансово. После десяти лет жизни на строго отмеренные мужем недельные суммы, каждая копейка которых должна быть в отчете, я теперь сама распоряжаюсь своей зарплатой. Это странное, головокружительное чувство свободы. Я пока боюсь его, этой внезапной «богатости». Но оно греет изнутри, как глоток крепкого чая в стужу.

Очередной раз уговорив себя, что всё идёт как надо, что я — на правильном пути к этой самой «нормальности», я наконец закрываю глаза. Усталость наваливается тяжёлым одеялом.

Завтра будет новый день. Сашке станет лучше. Я свожу его к врачу. Вернусь в офис. Всё будет хорошо.

Я почти верю в это, пока сознание не тонет в тёмной воде сна.

Самолёт набирает высоту, оставляя под крылом одеяло из облаков и тусклые огни Москвы. Алиса устроилась у окна, уткнувшись в телефон, но я знаю, она не пишет Йосту. Она что-то обдумывает. Я чувствую это напряжение, исходящее от неё, как тихое гудение.

Стюардесса приносит напитки. Алиса берёт апельсиновый сок, делает глоток и поворачивается ко мне. Её карие глаза, мои собственные глаза, смотрят на меня с непривычной серьёзностью.

— Пап, — начинает она, откладывая телефон. — Давай поговорим.

— Говори. Я весь во внимании, — откладываю планшет с отчётами. С ней нельзя отвлекаться.

— О Маше.

Внутри что-то сжимается. Предмет всех моих мыслей, моих стратегий и этого чёртова пари назван вслух моим же ребёнком.

— Что о ней? — стараюсь, чтобы голос звучал нейтрально.

— Она тебе нравится. Сильно.

Это не вопрос. Это приговор. Вынесенный четырнадцатилетней девочкой с пугающей прозорливостью.

— Она ценный сотрудник, — отбриваю я по привычке.

— Па-а-ап, — она тянет слово, глядя на меня как на уличного вора, пойманного с поличным. — Я не слепая. И не глухая. Ты на неё смотришь так, будто она… твоя. А она на тебя — будто не знает, хочет ли тебя ударить или поцеловать.

От её простых слов становится жарко под воротником рубашки. Дочь описывает то, в чём я сам боюсь себе признаться. Эта двойственность, эта война в её глазах — моё главное достижение и мое вечное мучение.

— Это сложно, Алиса. У неё есть семья.

— Которая её не ценит, — фыркает она. — Ты думаешь, я не слышала, как тебе вчера твой Игорь Владимирович позвонил и сказал, что у Маши сыночек ударился где-то головой? Ты ж прям орал ему в трубку про ее никчемного мужа.

Меня поражает не её наблюдательность, а её… взрослая убеждённость. Она уже всё решила. За нас.

— И что ты предлагаешь? — спрашиваю я, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Я привык всё контролировать, а тут мой подросток ведёт меня на поводу.