— Коллеги, — повторяю я хрипло. — Да, конечно. Извини. Заболтался.

Я чувствую, как закипаю. От её спокойствия, от её контроля, от этого «нет», которое она говорит не словами, а всей своей позой, всем видом. Она держит дверь открытой, ожидая, когда я уйду.

— Мама? — из комнаты доносится сонный голосок Насти.

— Всё хорошо, солнышко! Сейчас приду! — кричит она в сторону детской, не отводя от меня взгляда. Вызывающе. Мол, видишь? Ты тут лишний.

Это последняя капля.

— Ладно, — рычу я, разворачиваясь к выходу. — Увидимся завтра. На работе. Коллега.

Последнее слово я выговариваю с такой яростью, что она моргает. Но не отступает. Просто кивает.

— До завтра, Александр Валентинович. Спасибо, что зашли.

Я выхожу в подъезд, и дверь тихо, но решительно закрывается за мной. Я стою, сжимая кулаки. Воздуха не хватает. Она меня не пустила. Не дала даже стакана воды. Выставила как навязчивого посетителя.

А через час я снова вижу свет в её окне. Она, наверное, пьёт свой чай. Одна. Или читает детям сказку. Или просто дышит этим своим спокойным, неуязвимым существованием, в котором для меня места… нет.

Ревность сменяется бессильной яростью. Она играет со мной. Она знает, что я хочу. И она дразнит. То подпуская, то отталкивая. Это уже не пари. Это что-то другое. Что-то, в чём я больше не чувствую себя хозяином положения.

Я охотник, который загнал себя в капкан, и добыча спокойно наблюдает за этим из-за невидимой стены.

«Коллеги». Чёрт бы побрал это слово. И её. И её бывшего мужа. И эту её чёрту уютную футболку, в которой она выглядит лучше, чем в любом бархатном платье.

Я допиваю виски, так и не отрываясь от окна. Война продолжается. Но я, кажется, только что проиграл в ней первый серьёзный бой. И даже не понял, как это вышло.

Утро начинается с осознанного выбора оружия. Не бархат и не шпильки. Синий костюм-френч, идеально сидящий по фигуре, но строгий. Белая шелковая блуза с легким жатым эффектом — тонкий намёк на мягкость под броней. Туфли-лодочки на среднем каблуке — для уверенной походки, а не соблазнительного дефиле. Волосы убраны в низкий, идеально гладкий пучок. Макияж — безупречный нюд. Я должна выглядеть как олицетворение компетентности, ума и недоступности. Для него. Для них — как приятный, эстетичный бонус к переговорам.

В кабинете Александра я застаю его в состоянии сосредоточенной агрессии. Он проверяет презентацию в сотый раз, его взгляд выжигает дыры в экране. Он в своём обычном костюме, но сегодня в нём чувствуется что-то от хищника в клетке — энергия ищет выхода.

— Готовы? — бросает он, не отрываясь от монитора.

— Всегда, — отвечаю я, поправляя папку с бумагами. Мой голос звучит спокойно, как поверхность озера перед бурей.

Он, наконец, смотрит на меня. Его взгляд скользит по костюму, задерживается на блузе на долю секунды дольше, чем нужно. Я вижу, как гаснет раздражение и зажигается что-то другое — оценка, интерес, досада. Он не ожидал такого образа. Он ждал соблазнительницы? Жертвы? Он получает — равного соперника.

— Выглядишь… деловито, — произносит он с лёгкой, почти неощутимой издёвкой.

— На то и расчёт, — улыбаюсь я уголком губ. — господин Шмидт ценит суть, а не форму. Но идеальная форма никогда не мешала сути, не так ли?

Он хмыкает, отворачивается. Первый укол — мой.

Переговорная на верхнем этаже. Вид на Москву, полированный стол, запах дорогой кожи и кофе. Наши гости — сам Шмидт, человек лет шестидесяти с лицом, высеченным из гранита, и два его молодых, бритоголовых помощника, похожих на телохранителей. Александр занимает место во главе стола. Я сажусь справа от него, открывая блокнот.

Начинается он. Его презентация — это шквал цифр, графиков, агрессивных маркетинговых прогнозов. Он давит, как бульдозер. Он продаёт не машины, он продаёт доминирование. Шмидт слушает, непроницаемо кивая. Его помощники делают пометки. Я наблюдаю. Вижу, как Шмидт слегка морщится, когда Александр, увлёкшись, позволяет себе слишком резкую фразу о немецких конкурентах. Ошибка.

Когда Александр заканчивает, в комнате повисает тягостная пауза. Шмидт медленно снимает очки.

— Впечатляюще, господин Горностаев. Мощно. Но… — он делает театральную паузу. — Мои инвесторы спрашивают не только о мощности. Они спрашивают о рисках. О логистике в ваших… специфических условиях. Об адаптации софта для наших систем.

Александр готов парировать, но я делаю едва заметное движение рукой. Стоп. Позволь мне.

— Если позволите, господин Шмидт, — мой голос звучит тихо, но чётко, заполняя комнату. Все взгляды обращаются ко мне. Александр напрягается. — Мы проанализировали ваши «специфические условия». Я имею в виду не только таможенные пошлины. — Я открываю свою папку, вынимаю не презентацию, а другой, тоньше файл. — У вас три ключевых логистических хаба. Мы предлагаем не стандартный маршрут через Гамбург, а использовать ваш же терминал в Роттердаме, что сократит время доставки на ваши объекты в Южной Германии на восемнадцать процентов. Расчёт прилагается. Что касается софта… — я перевожу взгляд на его помощников. — Наши инженеры уже подготовили патч для интеграции с вашей системой управления автопарком. Не адаптация, господин Шмидт. Интеграция. Без потери данных. Мы протестировали его на виртуальной копии вашего сервера. Отчёт о тестах — здесь.

Я кладу два файла перед Шмидтом. Он медленно берёт бумаги. На его лице впервые появляется нечто, кроме каменной маски — интерес. Живой, профессиональный интерес.

— Фрау… Полянская, да? — переспрашивает он, глядя на меня поверх очков.

— Да. И, если позволите, один момент по рискам, который вы упомянули. — Я не даю ему опомниться. Моя речь — это не бульдозер, это скальпель. Точно, холодно, без лишних слов. Я говорю о валютах, о хеджировании, о страховке, которая покроет не только физический ущерб при транспортировке, но и потери от простоя. Я говорю на его языке — языке цифр, процентов и управляемых рисков.

Я чувствую, как на меня смотрит Горностаев. Его взгляд — тяжёлый, обжигающий. В нём ярость? Нет. Не только. Там изумление. И что-то вроде… гордости? Нет, это не может быть гордость. Это удар по его эго. Я отняла у него центр сцены. Я сделала то, что он, со своим напором, не смог — я завоевала внимание Шмидта не силой, а точностью.

Переговоры длятся ещё час. Но теперь Шмидт обращается ко мне. За техническими деталями. За пояснением цифр. Александр пытается вернуть инициативу, но его агрессивные реплики теперь кажутся неуместными, грубыми на фоне выверенной точности моих аргументов. Он превращается в грозящего кулаком генерала, пока я провожу тонкие дипломатические манёвры и беру его крепость почти без боя.

Когда Шмидт наконец встаёт, чтобы уйти, он пожимает руку сначала Александру, сухо, деловито. А потом поворачивается ко мне. Берёт мою руку не для рукопожатия, а почти по-старомодному, слегка наклоняясь.

— Было истинным удовольствием, фрау Полянская. Ваша подготовка… она исключительна. Вы делаете честь вашей компании.

— Благодарю вас, господин Шмидт. Надеюсь на плодотворное сотрудничество.

Он кивает, его губы растягиваются в подобие улыбки. Его помощники смотрят на меня с новым, уважительным интересом.

Дверь закрывается. В переговорной повисает тишина, густая, как смоль. Я медленно собираю бумаги, не глядя на него.

— Что это было? — его голос режет тишину, низкий, опасный.

— Работа, Александр Валентинович, — отвечаю я спокойно, застёгивая папку. — Я обеспечила вам преимущество на переговорах. Шмидт был впечатлён.

— Впечатлён? — он делает шаг ко мне. От него исходит волна жара, гнева, заряженного сексуальностью. — Ты выставила меня идиотом! Ты встала и провела всю встречу так, будто я тут мальчик на побегушках!

Я поднимаю на него взгляд. Спокойный, холодный.

— Я сделала так, чтобы вы получили контракт. Вы хотели напор — я дала точность. Вы играли в грубую силу — я применила стратегию. Это не выставление идиотом. Это — синергия. Или вы предпочитаете, чтобы я сидела молча и кивала?