Не дольше доли секунды. Но я поймал это. Зафиксировал. Впился в память как в трофей.

И тут же она гасит этот свет. Веки опускаются, и когда она снова смотрит на меня, в ее глазах — ровная, холодная гладь профессиональной подчиненности.

— Александр Валентинович. Вы звали.

— Звал, — говорю я, откидываясь в кресле. Выдерживаю паузу, чтобы насладиться моментом. Она стоит, спокойная, только пальцы чуть сильнее сжимают блокнот. — Похоже, в мое отсутствие здесь воцарился бардак. Твой отчет по Шмидту — единственное, что спасло отдел от тотального расформирования.

— Спасибо, — кивает она, не выражая ни гордости, ни раздражения. — Стараемся.

— «Стараемся», — передразниваю я. — Это ты старалась. Остальные — просто отбывали номер. Видимо, без моего злого глаза над душой эффективность падает в геометрической прогрессии.

— Возможно, люди просто расслабились, — парирует она с легкой, почти неощутимой иронией. — Чувствовали недостаток… мотивации.

Вот она. Ее колкость. Ее ответный удар. Она на месте. Игра продолжается.

— Не сомневаюсь, — усмехаюсь я. — Ну что ж. Я вернулся. Мотивация для всех снова в полном объеме. Особенно для тебя.

— Я всегда мотивирована работой, — отвечает она, и в ее тоне снова звучит тот самый двусмысленный вызов.

— Работой, — соглашаюсь я. — Конечно. Только работой.

Она смотрит на меня, ожидая указаний. Я смотрю на нее, наслаждаясь тем, что вижу не просто сотрудника. Вижу противника, который за неделю тоже успел соскучиться по битве. Это лучшее доказательство. Она здесь. Она в игре. И она не ушла.

— Ладно. Свободна. Готовь всё по эмиратскому контракту. Завтра с утра начнем его разбирать по косточкам.

— Хорошо.

Она разворачивается и уходит. Спина прямая, походка уверенная. Ничего лишнего.

Дверь закрывается. Я остаюсь один. Тишина больше не давит. Она наполнена смыслом.

Я откидываюсь в кресле, смотрю в потолок. Самооценка, растоптанная за неделю ожиданий и унизительной зависимости от ее молчания, с треском возвращается на место. Она скучала. Не по мне, черт возьми. По этому. По напряжению. По войне. Но факт остается фактом: мое отсутствие что-то в ней сдвинуло. И она это показала.

Я выиграл этот раунд. Неявно, но выиграл.

Смотрю на календарь на стене. Середина апреля. До 25 мая — больше месяца. Целых сорок с лишним дней.

Улыбка сама наползает на лицо. Холодная, уверенная.

У меня еще полно времени. Время, чтобы снова взять под контроль эту игру. Время, чтобы завоевать ее. И время, чтобы выиграть пари.

Охота продолжается. И добыча только что сама подтвердила, что она того стоит.

Утро начинается как отлаженный механизм мести. Я вхожу в офис, киваю Александру, который уже сидит за своим столом и смотрит на меня тем новым, властным взглядом хозяина положения. Я позволяю уголку губ дрогнуть — намёк на улыбку, которую тут же гашу. Игра. Он откидывается в кресле, довольный. Пусть думает, что контролирует поле. Всё идёт по моему плану.

Я погружаюсь в цифры эмиратского контракта. Цифры — это надёжно. Они не предают. Не играют в двойные игры. В полвторого у меня запланирован разговор с Игорем — нужно осторожно прощупать почву, не дрогнул ли он после разговора с Александром. Я составляю в голове фразы, продумываю каждую интонацию.

В половине третьего звонит телефон. Мама. Голос не её — сдавленный, дикий от ужаса.

— Машенька… С Сашей… что-то не так.

Ледяная игла входит в солнечное сплетение.

— Что «не так»? Говори!

— Жаловался на голову… сильно. Потом вырвало. И… ручка левая отнялась. И говорит… плохо говорит…

Мир не темнеет. Он схлопывается. Сжимается до размера одного слова, которое выжигается у меня в мозгу раскалённым железом: СЫН.

И в эту же секунду, в этот же самый миг, всё остальное — абсолютно всё — превращается в мелкую, ничтожную, пыльную труху. Пари. Месть. Александр. Дмитрий. Игорь. Работа. Обиды. Любовь. Ненависть. Всё это взрывается в бесшумной вспышке и развеивается пеплом. Не остается ничего. Только он. Только мой мальчик.

Инсульт? У девятилетнего ребёнка? Мозг лихорадочно прокручивает симптомы. Рвота, рука, речь… Голова работает с бешеной скоростью, отсекая панику.

— Скорая! Немедленно! — кричу я в трубку. — Вызывай! Я еду.

Бросаю телефон, хватаю сумку. Коллеги оборачиваются. Мне всё равно. Пробки. Сейчас час пик. Я не успею. Такси будет ползти.

Ноги сами несут меня в кабинет Горностаева. Я влетаю внутрь, не стучу. Там идёт совещание. Три незнакомых лица оборачиваются ко мне с недоумением. Александр поднимает на меня взгляд — сначала раздражённый, потом мгновенно меняющийся, когда он видит моё лицо. Я не знаю, какое у меня лицо. Я ничего не чувствую, кроме вселенского ужаса.

— Машину! — выдыхаю я, и это не просьба. Это хриплый вопль загнанного зверя. — Срочно!

Он вскакивает так резко, что кресло отлетает назад.

— Совещание окончено. Всем выйти, — его голос режет воздух, как нож. Он уже рядом, хватает меня за локоть, сильнее, чем нужно, и тащит за собой в коридор, к лифту. — Что случилось?

— Саша… — пытаюсь объяснить, но слова сбиваются. — Голова… рука не работает… скорая…

Больше ничего выдать не могу. Дыхание перехватывает. Лифт едет мучительно медленно.

Он не задаёт больше вопросов. Внизу, у выхода, стоит его чёрный внедорожник. Он заталкивает меня на пассажирское сиденье, сам запрыгивает за руль. Машина срывается с места с визгом шин.

— Адрес, — командует он.

Я выдаю адрес мамы. Он вбивает в навигатор, лицо каменное, сосредоточенное. Едем. Москва проплывает за окном сюрреалистичным пятном. Я сжимаю телефон в руках, готовая раздавить его. Звонит мама. Я слышу вой сирены в телефоне.

— Везут… в Филатовскую, — её голос дрожит. — Детскую Филатовскую, говорят, там нейрохирургия…

— Разворачивайся! — кричу я Александру. — Филатовская больница!

Он, не говоря ни слова, даёт по газам и втискивается в узкий разрыв между потоком машин, вызывая гневные гудки. Он едет как одержимый, режет встречку, давит на газ на жёлтый. Нарушает всё.

Мы мчимся в тишине, прерываемой только моим прерывистым дыханием и рёвом двигателя. Он концентрированно ведёт машину, его руки вцеплены в руль так, что кости белеют под кожей.

Больница. Мы врываемся в приёмное отделение. Мама, серая, как пепел, сидит на стуле и плачет беззвучно. Бросаюсь к ней.

— Где он?

— На снимки повезли… КТ… — всхлипывает она.

Александр стоит рядом, молча, как скала. Через несколько минут он касается моего плеча.

— Маша. Позвони его отцу.

Его голос тихий, но чёткий. Это напоминание. О мире, о правилах, которые ещё существуют где-то там, за пределами этого кошмара. А я и не вспомнила про Дмитрия. Я киваю, машинально набираю номер бывшего. Трубку берут не сразу.

— Маша?

— Саша в больнице. Филатовская. Нейрохирургия. Срочно приезжай.

Пауза. Не слишком долгая.

— Да, конечно. Как только освобожусь, сразу вырвусь.

Я не верю своим ушам. «Как только освобожусь». Рядом стоит мужчина, который бросил всё и нёсся сюда, нарушая законы. А на том конце провода — отец моего ребёнка, который «вырвется», когда у него будет время.

— Ладно, — глухо говорю я и бросаю трубку. Глаза сами находят Александра. Он смотрит на меня, и в его взгляде нет ни тени «я же говорил». Только сосредоточенное участие.

Врач выходит и зовёт меня. Александр делает шаг вперёд.

— Можно я с ней? — спрашивает он врача. Тот, оценивающе взглянув, кивает.

Кабинет. Холодный свет. На экране — чёрно-белые срезы черепа моего сына. И на них — чудовищное инородное пятно.

— Обширная субдуральная гематома в правом полушарии, — говорит врач, и его слова падают, как камни. — Сдавливает мозг. Это объясняет симптомы. Были ли в последнее время травмы головы?

Воспоминание бьёт, как молот: бассейн. Упал, поскользнувшись, удар и огромная шишка с фиолетовыми разводами.