Утро начинается не с кофе. Оно начинается с битвы за раковину, с шёпота детей («мам, а где мой конструктор?» — «он в той квартире, сынок»), с вздоха мамы, когда Настя проливает молоко.

— Нервы у них, — говорит мама, вытирая лужу тряпкой. — Дети всё чувствуют. Я же предупреждала, сначала сделай карьеру, потом детей рожай. А раз уж детей завела, нечего было семью на работу менять. Мужчине его пространство нужно. Занялась бы семьёй как следует, глядишь, и не смотрел бы на сторону.

— Мам, пожалуйста, — тихо говорю я, заваривая чай. Голос звучит хрипло от бессилия.

— Что «пожалуйста»? Правду говорю. Ты теперь одна с двумя. И работа эта твоя… кто тебя там ждёт? Надоешь — выкинут. А дети без отца останутся.

Работа — мое единственное чистое пространство. Единственное место, где я не «брошенная жена» или «непутевая дочь», а Мария Полянская, специалист, который знает, как спасти сделку на двадцать миллионов. Я вгрызаюсь в цифры по «Фениксу-2» с таким остервенением, что к концу дня глаза слипаются. Это хорошо. Пока мозг забит рисками и стратегиями, он не может думать о том, что мои дети вынуждены спать на одной кровати, мои платья висят на вешалке за дверью, а Дима…

Дима. Его имя — как нарыв. Он звонит. Сначала умолял, потом оправдывался, теперь злится. Сообщения всплывают на экране, длинные, витиеватые, полные жалости к себе: «Маша, мы должны поговорить! Это недоразумение! Ты рушишь семью из-за какой-то глупости! Ты что, никогда не ошибалась?». Я не читаю до конца. Чёрный список.

Но он нашёл другие способы. Я вижу его машину у метро. Он стоит, курит, смотрит. Я прохожу мимо, сжимая сумку так, что пальцы белеют, чувствуя его взгляд на затылке. Он хочет объясниться. Он думает, это можно «обсудить», «разрулить». Он не понимает, что его слова умерли в ту секунду, когда я увидела фото в своём халате. Что между нами теперь — не ссора, а пропасть, вырытая его ложью и её наглостью. Мой ответ ему — холодное, абсолютное молчание.

Игорь Владимирович на работе смотрит на меня с тихим, грустным пониманием. Спрашивает, как дети, не нужно ли помочь с документами на развод. Его сочувствие — как мягкий плед. Оно греет, но и напоминает, что я — жертва обстоятельств. А я ненавижу это чувство.

И только Горностаев не даёт мне в этом чувстве утонуть.

Он не спрашивает ни о чём. Не кивает с понимающим видом. Он вызывает меня к себе и ставит новую, головоломную задачу. Его карие глаза выжигают из меня остатки само-жалости.

— Вы справитесь, Полянская, или личная жизнь окончательно съела ваш профессионализм? — спрашивает он, и в его голосе нет насмешки. Есть вызов. Стальной, беспощадный.

— Справлюсь, — отвечаю я, и спина сама собой выпрямляется. Он не предлагает плечо, чтобы поплакать. Он протягивает меч и говорит: «Сражайся». И я хватаюсь за этот меч, потому что больше не за что.

— Отлично. К пятнице на столе.

И я работаю. Поздно вечером, когда дети, наконец, засыпают под бормотание телевизора, а мама начинает свой вечерний ритуал — мытьё каждой ложки с комментариями о бренности бытия, — я открываю ноутбук. Цифры. Графики. Стратегии. Здесь я — не та, кого предали. Здесь я — та, кто управляет. Пусть пока только виртуальными активами. Но это — моя территория. Моя крепость.

Засидевшись допоздна в почти пустом офисе, я чувствую на себе его взгляд. Он стоит в дверях своего кабинета, молча наблюдая, как я собираю вещи.

— Полянская, — его голос режет тишину. — Есть свободная служебная квартира. Рядом с офисом. Все счета оплачены компанией.

Я замираю с папкой в руках. Он говорит об этом так же сухо, как о поставке запчастей. Ни тени снисхождения.

— Это… неудобно, — машинально возражаю я, но внутри что-то ёкает. Шанс.

— Удобно для эффективности, — парирует он, не моргнув глазом. — Вы теряете на дороге полтора часа в день. Это нерациональное использование ресурса компании. Квартира простаивает. Решайте.

Он не предлагает помощь. Он предлагает логичное решение. И в этой логике нет унижения. Есть выход.

— Я подумаю, — говорю я.

— У вас есть выходные. С понедельника она свободна, — он разворачивается и уходит, оставляя меня наедине с этим холодным, блестящим шансом на спасение. Не столько от удушающей тесноты, сколько от круглосуточных причитаний мамы.

Вечером, слушая, как мама в сотый раз объясняет Насте, что «папа теперь с нами не живёт, потому что мама много работает», я понимаю — выбора нет. Или медленное растворение здесь, в этом болоте упрёков и тоски, или шаг. Страшный, в неизвестность. Но свой. На своих ногах.

Я беру телефон и пишу ему. Коротко, по-деловому, без благодарностей: «Готова рассмотреть предложение по служебному жилью с понедельника.»

Ответ приходит почти мгновенно, таким же телеграфным стилем: «Адрес и код домофона завтра на столе.»

Я откладываю телефон, закрываю глаза. Впервые за эти три недели я чувствую не безнадёжность, а хрупкое, острое лезвие воли. Воли выжить. Не для мести. Пока. Просто чтобы вдохнуть. Чтобы у моих детей была комната, а у меня — стены, которые не шепчут о моих промахах.

Она переехала. Эллочка доложила утром, бросая на меня взгляд, полный немого вопроса и укора. Мол, ну вот, начальник, доигрался — теперь содержите чужую семью. Я проигнорировал. Её мнение меня волнует меньше, чем пыль на подоконнике.

Встаю из-за стола, подхожу к окну. Вижу внизу, на противоположной стороне улицы, вход в её новый дом. Небольшой, но приличный кирпичный дом. Надо будет сказать управляющей компании, чтобы проверили давление в системе отопления. И заменить лампочки в подъезде на более яркие. Она будет возвращаться поздно.

«Она». Полянская. Мария.

Раньше мысль о ней была простой, как уравнение: желанная женщина плюс вызов минус её брак. Решение — обладание. Теперь уравнение усложнилось. Появились новые переменные: двое детей, которые смотрят на неё такими же голубыми глазами. Её ледяное молчание, за которым я слышал тихий треск ломающегося внутреннего стержня. И её решение переехать — не сломленное, а расчётливое, взятое с поднятой головой. Она не сдалась. Она перегруппировалась. Чёрт возьми, это восхищает.

И это всё портит.

На столе лежит календарь. 23 февраля обведено жирным красным кругом. Завтра. Дедлайн пари с Игорем.

Раньше эта дата зажигала во мне азартную, хищную искру. Сейчас она давит, как неотвеченный долг. Грязный, нечестный долг.

Всё было просто, пока я не увидел, как она выглядит по утрам. Не та, что парирует мои колкости, а та, что пьёт кофе, уставившись в одну точку, с синяками под глазами, которые не скрыть тональным кремом. Пока я не осознал, что её «идеальная семья» — не фасад, а тюрьма, из которой её вышвырнули с особой жестокостью. Охотиться на раненого зверя — это не охота. Это падальничество. А я — не падальщик.

Но и проигрывать — не в моих правилах. Особенно Игорю. Особенно в этом.

Нужен третий вариант. Стратегическое отступление с последующим разгромом. Или… смена цели.

Размышляю недолго. Подхожу к сейфу, достаю бутылку шотландского виски, из холодильника кока-колу, два толстых стеклянных бокала. Набираю Игоря на телефоне.

— Игорь, ко мне. Срочно. По поводу «Феникса».

Он приходит через пять минут, спокойный, с папкой в руках. Садится, ждёт.

Я наливаю себе на два пальца золотистой жидкости, ему протягиваю бокал с кока-колой. Жаль, что ему и капли в рот нельзя брать — лишаться его на ближайшие две недели из-за последующего за этим запоя я не намерен.

— Что-то случилось?

— Предлагаю тост, — говорю я, поднимая свой бокал. — За прозорливость.

Он медленно берёт бокал, но не пьёт.

— Твоя прозорливость, Саш? Или моя?

— Твою мы проверим. Мою — тоже. — Отпиваю, чувствуя, как огонь растекается по жилам. — Пари. Напоминаю, срок — завтра.