Люська смотрит на меня через бокал вина, и её взгляд — сканер. Она видит всё. Всегда видела.

— Что с тобой? — спрашивает она без предисловий. — Ты вся… вибрируешь. Как высоковольтная линия перед грозой.

— Устала, — отмахиваюсь я, ковыряя салат.

— Брешешь. Усталость — это когда спать хочешь. А у тебя глаза горят, как у загнанной лисы. Ты либо влюблена по уши, — она делает паузу, давая словам ужаснуть меня, — либо объявила кому-то войну. А с тобой, Машка, и то, и другое одинаково опасно.

Она бьёт в самую точку. Меня пронзает. Горький смешок вырывается из горла.

— А что, если и то, и другое одновременно?

Люся ставит бокал. Её лицо становится серьёзным.

— Тогда это называется самоубийством с элементами массовых поражений. Говори. Кто он? Не Дима же, в самом деле?

Я отодвигаю тарелку. Говорить страшно. Сказать, значит признать реальность. Но молчать уже невозможно. Эта тайна разъедает меня изнутри.

— Мой босс, — выдыхаю я. — Александр Горностаев.

Люся свистит тихо, почти неслышно. Её глаза округляются.

— «Пушной»? Тот самый ураган, про которого ходят легенды? Маш, ты… Ты в него влюбилась? После всего, что с Димкой было?

— Нет! — вырывается у меня слишком резко. — То есть… я не знаю. Это не важно. Важно то, что он… — я запинаюсь. Как выложить эту абсурдную историю? — Он поспорил со своим партнёром, что… что раскрутит меня до постели. Пари. Срок был до 23 февраля.

Люся замирает. Её лицо каменеет.

— Третье пари???

— Да, — киваю я, и ком подкатывает к горлу. — Я узнала об этом случайно. На празднике. От его пьяного партнёра.

— И что ты сделала? — её голос становится тихим, острым.

Я делаю глубокий вдох. Рассказываю всё. Свой план мести. Встречное пари с Игорем. Игру, которую я затеяла, чтобы сломать его, чтобы заставить влюбиться и сделать предложение, чтобы выиграть и унизить так же, как унизили меня. Про поцелуй в кабинете. Про его отъезд. Про свою слабость.

Люська слушает, не перебивая. Её лицо — маска. Когда я заканчиваю, она долго молчит, попивая вино.

— Боже, — наконец произносит она. — Это гениально. И безумно. И чудовищно. Ты играешь в русскую рулетку, где вместо одного патрона в барабане — пять.

— Я знаю.

— Он любит тебя?

Вопрос застаёт врасплох.

— Нет. Он хочет. Он… одержим. Для него это вызов, азарт. Но теперь… после всего… я не знаю. Он ведёт себя странно. Уехал.

— А ты? — Люся смотрит на меня прямо. — Ты его любишь? Не как цель для мести. А просто.

Я закрываю глаза. Вижу его — не того, циничного хищника с презрительной усмешкой. А того, который с аспирином в кабинете. Который рисует машины с Настей. Который целует так, что мир перестаёт существовать.

— Я ненавижу его, — шепчу я, но в голосе нет убеждённости. — Я должна его ненавидеть.

— Должна, — повторяет Люся. — Но чувства — не долги, Маша. Их нельзя взять в банке под процент. Ты вляпалась по самые уши. В войну, в которую ввязалась, чтобы защититься, а теперь сама стала главной военной добычей. Своих же чувств.

Она права. Ужасно права.

— Что мне делать? — звучит мой вопрос жалко, по-детски. Я снова та школьница, на которую заключили первое пари.

— Выбирать, — говорит Люся просто. — Продолжать эту адскую игру до конца. Рискнуть всем — работой, душевным покоем, детьми (да, не делай такое лицо, они всё чувствуют!) — ради сомнительного триумфа. Или…

— Или?

— Или остановиться. Сейчас. Признать поражение в этой войне, которую ты сама начала. Уволиться. Уйти. Вычеркнуть его из жизни. Это будет больно. Но это будет чисто. И безопасно для тебя и для детей.

Уволиться. Уйти. Словно хирургический разрез — больно, зато всё гнойное вырезано разом. Я представляю себе это. Больше не видеть его. Не чувствовать этого напряжения. Не ждать звонка. Вернуть себе спокойный сон и контроль.

Но вместе с этим представлением приходит другая боль — острая, режущая. Пустота. Та самая, что я чувствую сейчас, но умноженная навсегда.

— Я не могу проиграть ему, — тихо говорю я. — Я не могу позволить ему снова выиграть. Снова почувствовать себя призом, ставкой в игре.

— Значит, ты выбираешь войну, — констатирует Люся. — Тогда, детка, воюй до конца. Но помни: в этой войне уже нет правых и виноватых. Есть два раненых зверя в одной клетке. И кто кого съест — вопрос открытый. Береги сердце. Если оно ещё не разбито вдребезги.

Она допивает вино и смотрит на меня с безмерной жалостью и тревогой.

Мы расстаёмся. Её слова звенят у меня в голове, как набат. «Влюблена либо объявила войну». И то, и другое.

Я иду домой по холодным улицам. В кармане нащупываю край того самого блокнота с договором с Игорем. Он — моё оружие, моя цель, мой крест.

Я не знаю, что выберу. Но знаю одно: слабость — мой самый страшный враг. И с нею нужно что-то делать.

Самолет приземляется в дождь. Правильно. Чтобы мое возвращение было таким же серым и тошнотворным, как все эти семь дней. Я еду в офис, не заезжая домой. Багаж с ненужной европейской пылью швырнул водителю в руки. Пусть везет.

Офис встречает меня тишиной пятничного утра. Идеально. Никаких идиотских улыбок, поздравлений с возвращением. Первым делом захожу к себе. Воздух спертый, пахнет пылью. Отличное начало.

Эллочка, моя верная гиена, тут как тут. Видимо, дежурила у лифта.

— Александр Валентинович! Мы так рады! Как поездка?

— Какая, блин, поездка? — обрываю я ее, не снимая пальто. — Где отчеты по мартовским поставкам? Почему они не на моем столе? Я просил подготовить к моему приезду.

Она бледнеет, начинает лепетать что-то про бухгалтерию и задержки.

— Я не спрашивал про бухгалтерию! Я спросил, почему их нет на моем столе! Завтра к девяти. Или твое резюме полетит в ту же бухгалтерию на вечное хранение. Вон.

Дальше — отдел логистики. Нашел пару менеджеров, решивших, что начальства нет, можно расслабиться. Устроил показательную порку на весь этаж. Пусть знают: зверь вернулся в логово. Можно снова бояться.

Затем финансисты. Нашел в их отчете нестыковку — мелкую, но достаточную, чтобы устроить разнос. Выпускал пар минут двадцать. Стало легче. По крайней мере, гнев нашел себе легальные цели.

Потом — Игорь. Он как раз приперся, бледный, но трезвый. Сидит в своем кабинете, делает вид, что работает.

Вошел без стука. Он вздрогнул.

— Саш, привет. Ну как?

— Как? — останавливаюсь посреди его кабинета. — А у тебя как? Весело было тут без меня?

— Работали, — бормочет он, отводя взгляд к монитору.

— Работали, — повторяю я с ядовитой сладостью. — Наверное, не только работой занимался. Удобный момент представился, чтобы подкрасться поближе к моей добыче, да?

Он поднимает на меня глаза. В них — не вина, а раздражение.

— О чем ты?

— О Полянской. Не делай вид, что не понимаешь. Ты же слюни пускал на нее с первого дня. Я уехал — ты, наверное, первую ночь дежурил под ее дверью, предлагая «плечо поддержки».

Он краснеет. От злости.

— Ты совсем съехал, Горностаев. Я к ней с первого дня не подходил ближе, чем на три метра. Более того, она сама…

— Она сама что? — наступаю я.

— Ничего. Забудь. Сводишь меня с ума со своей паранойей.

— Это не паранойя, — поворачиваюсь к выходу. — Это понимание природы. Шакал всегда тянется к тому, на кого охотится лев. Только не забывай, кто здесь лев.

Выпустил пар. Восстановил иерархию. Поправил мир, который за неделю моего отсутствия, несомненно, сошел с правильной оси.

Теперь — главное. Беру трубку, набираю ее внутренний.

— Полянская. Ко мне.

Жду. Смотрю на дверь. Через три минуты она открывается.

Она входит. И первый взгляд, который она бросает на меня — прежде чем натянуть на лицо привычную маску нейтралитета — это всё. Абсолютно всё.

Это не просто взгляд. Это — вспышка. Мгновенная, животная, неконтролируемая искра в глубине ее голубых глаз. Что-то вроде короткого замыкания от неожиданности, от… облегчения? От того, что картинка мира снова встала на свои места. Хищник вернулся на вершину скалы.