Я замер.

— От чего отказалась?

— От пари! От нашего с ней пари! Она пришла ко мне вчера, днём. Сказала, что догадалась, что ты сегодня сделаешь предложение. И сказала… что она аннулирует нашу сделку. Что ей не нужны мои акции. Что она хочет, чтобы ты был рядом, и всё должно быть чисто. И что она сегодня вечером тебе всё расскажет. Всю правду.

В тишине кабинета его слова повисли, как дым. Они не вязались с той картиной предательства и холодного расчёта, что выжглась у меня в мозгу.

— Врёшь, — выдохнул я. — Чтобы выгородить её. Или себя.

— Я не вру! — Игорь почти закричал, его лицо исказилось от отчаяния. — Она пришла и сказала это! Она могла выиграть, Саш! Получить и тебя, и акции! Но она отказалась! Потому что ты для неё стал… важнее этой чёртовой мести. Потому что она тебя любит. Чёрт возьми, она тебя любит! И она была достаточно храброй, чтобы всё разрушить ради шанса начать с чистого листа!

Он тяжело дышал, глядя на меня. А я сидел, не в силах пошевелиться. Его слова ледяной водой заливали пожар ярости, открывая обугленную, страшную правду под ним.

Она отказалась. Она пришла на тот ужин не чтобы насладиться победой. Она пришла, чтобы сдаться. Чтобы сложить оружие. Чтобы дать мне всю власть над собой, выложив на стол все свои карты.

А что сделал я? Я увидел только предательство. Увидел только свою униженную гордыню. Увидел игру, потому что сам мыслил только категориями игр и побед.

Осознание накрыло меня медленной, тяжёлой волной. Не она начала эту войну. Начал — я. Своим циничным, гадким пари. Я объявил её вещью, ставкой. И когда она, сильная и гордая, ответила мне на моём же языке — я пришёл в ярость. Я был готов уничтожить её за то, что она оказалась достойным противником. За то, что она не сломалась, а пошла в контратаку.

А потом… потом всё изменилось. Болезнь Саши. Эти дни в больнице. Наши общие страхи, наше молчаливое партнёрство. Настоящее. То, что проросло сквозь трещины в нашей броне. И она… она сделала выбор. Не в пользу мести. В пользу правды. Какой бы разрушительной она ни была.

А я, как слепой идиот, не увидел этого выбора. Увидел только удар по своему самолюбию.

Я потерял самое ценное не из-за её предательства. Из-за своей собственной, непробиваемой, тупой гордыни.

— Уходи, — тихо сказал я Игорю, даже не глядя на него.

— Саш…

— Вон.

Он постоял секунду, потом развернулся и вышел. Дверь закрылась с тихим щелчком.

Я остался один в темноте. Виски больше не хотелось. Хотелось… не знаю, чего. Вывернуть себя наизнанку. Вернуть эти несколько часов назад. Услышать в её голосе не вызов, а мольбу. Увидеть в её глазах не холодную решимость, а отчаянную надежду, которую я своими уходом растоптал вдребезги.

На столе лежал телефон. Завтра мой день рождения. Праздник в офисе, на который свезли полгорода. Она, наверное, придёт, чтобы написать заявление и уйти.

Я поднял взгляд на спящий город за окном. Пепел внутри начинал оседать, открывая дно — пустое, выжженное, но чистое. И на этом дне оставалось только одно — понимание, что я проиграл не ей. Я проиграл себе. И если я сейчас не сделаю что-то, этот проигрыш станет окончательным.

Я схватил телефон. Было четыре утра.

Утро двадцать пятого мая. День рождения Александра Валентиновича Горностаева. По всему холдингу — приторно-праздничная суета. Воздух пропитан запахом дорогих букетов, доносящейся из банкетного зала музыкой и всеобщим, подобострастным ожиданием. Все только и говорят о том, какой грандиозный приём организован, кто из важных гостей приедет.

Мне это безразлично. Моя задача проста: прийти раньше всех, пока на этаже никого нет, собрать свои вещи в коробку, написать заявление на увольнение по собственному и уйти. Навсегда. Я не могу оставаться здесь ни дня больше. Каждая деталь этого места — его запах в коридоре, вид на его дверь, даже этот вид из окна — будет причинять физическую боль.

Кабинет, который стал почти родным за эти месяцы, кажется чужим и пустым. Я методично складываю в картонную коробку свои блокноты, пару книг, кружку, оставленные детьми рисунки на столе. Пальцы дрожат, но я заставляю их действовать чётко. Всё должно быть быстро.

Сажусь за компьютер, открываю чистый лист. «Заявление об увольнении по собственному желанию…» Слова плывут перед глазами. Я печатаю автоматически, не вдумываясь в смысл. Поставить подпись, отнести Игорю, сдать пропуск и… свобода. Или пустота. Пока не знаю, что страшнее.

Я заканчиваю, распечатываю листок. Подпись даётся с трудом — рука не слушается. Встаю, беру заявление и коробку. Делаю последний взгляд вокруг. Прощай.

И в этот момент дверь распахивается.

В дверном проёме — он. Его лицо — не маска уверенного именинника. Оно измождённое, с тёмными кругами под глазами, но в этих глазах горит что-то незнакомое. Не ярость. Не цинизм. Какая-то лихорадочная, безудержная решимость.

Наши взгляды встречаются. У меня перехватывает дыхание. Я жду крика, обвинений, презрения.

Но он не говорит ни слова. Он пересекает кабинет тремя длинными шагами, и прежде чем я успеваю отпрянуть, его рука хватает мою. Не грубо. Твёрдо. Тепло его ладони обжигает мою холодную кожу.

— Пойдём, — говорит он, и его голос хриплый, сорванный.

— Саша, отпусти… — начинаю я, но он уже тянет меня за собой к двери.

— Нет. Сейчас. Ты должна это увидеть.

Он ведёт меня по пустым утренним коридорам. Я, глупая, с заявлением в одной руке, пытаюсь вырваться, но его хватка — стальная. Мы идем мимо офисов, мимо начинающих украшать коридоры сотрудников, которые замирают с широко раскрытыми глазами при виде босса, влачащего за руку свою помощницу.

Он подводит меня к дверям большого банкетного зала. Останавливается, смотрит на меня.

— Зайди.

— Нет, — шепчу я. — Я не могу. Я ухожу.

— Ты не уйдёшь, — говорит он так просто и уверенно, что у меня ёкает сердце. — Не сегодня.

Он толкает дверь и вводит меня внутрь.

Зал огромен, украшен, пуст. Но не совсем. В центре, у самого края импровизированной сцены, стоит Алиса. В красивом платье, её глаза горят не праздничным возбуждением, а чем-то серьёзным и взрослым. Она смотрит на меня и чуть заметно улыбается, ободряюще.

И… мои дети. Саша и Настя, принаряженные, стоят рядом с моей мамой, которая смотрит на меня с тревогой и надеждой. Дети смотрят на меня широко раскрытыми глазами, не понимая, что происходит, но чувствуя важность момента.

Рядом с ними — Люська. Моя Люська. В деловом костюме, как будто только что выхваченная с какого-то утреннего совещания. Смотрит на меня растерянно и… с надеждой?

Мир замирает кадром какого-то нереального фильма. Вижу глаза моих детей. Это нелепое, невозможное сборище самых важных для меня людей в самом неподходящем месте.

Александр не отпускает мою руку. Он ведёт меня в центр зала, к ним. Потом поворачивается ко мне, заслоняя от всех, но так, что они видят нас.

— Я всю ночь думал, — говорит он, и его голос, обычно такой громкий и властный, звучит тихо, только для меня, но в тишине зала его слышат все. — Думал о том, кто начал эту войну. Кто превратил всё в игру. Кто первый решил, что чувства можно поставить на кон, как фишки в покере. Это был я. Я начал. И ты… ты просто ответила мне на моём языке. Ты оказалась сильнее. Умнее. Безжалостнее. И я… я этого не вынес. Потому что увидел в тебе своё отражение, и оно меня испугало.

Он делает паузу, его пальцы слегка сжимают мои.

— А потом ты совершила то, что я сделать не успел. Ты сложила оружие. Ты пришла и сказала всю правду, зная, что она может всё разрушить. Ты рискнула всем, что между нами было, ради призрачного шанса, что это «что-то» может быть настоящим. Без игр. Без пари. Без лжи.

Я не могу дышать. Слёзы, которых не было всю ночь, подступают к горлу, жгут глаза.

— Зачем ты всё это говоришь? — вырывается у меня шёпотом.

— Потому что я проиграл, Маша. Окончательно и бесповоротно. — Он опускается на одно колено. Просто, без пафоса. Его взгляд твёрдо держит мой. — Я проиграл тебе. Ты выиграла меня. Навсегда. Все мои принципы, вся моя гордыня, вся моя чёртова уверенность — всё это оказалось ничтожно перед тобой. И я не хочу ничего выигрывать. Я хочу сдаться. На твоих условиях. На условиях правды.