Я поднимаюсь. Ноги держат, хоть и ватные. Прохожу мимо официанта, не глядя на него. Лифт везёт меня вниз в гробовой тишине. В зеркале — отражение женщины в ослепительном бархатном платье с лицом покойницы. Это я.

Такси. Дорога домой. Город за окном — чужая, безразличная декорация.

Дома тихо. Мама и дети спят. Я скидываю туфли, срываю с себя это дурацкое, «то самое» платье и швыряю его в дальний угол гардероба. Надеваю старый растянутый свитер. Он пахнет домом. Детским шампунем, печеньем.

Я сажусь на кухне в темноте. Пью воду прямо из кувшина. Горло сжато.

Это был шанс на любовь.

Воспоминания тревожат сердце. Первый шанс, с таким же именем, которое я дала сыну — Саша. Пятнадцать лет назад, в школе. Его глупое пари, моя собственная гордость и детский максимализм не дали выжить нашей первой любви, оставив лишь тихую грусть.

Второй шанс — Александр. Настоящий, сложный, опасный, способный на нежность. Шанс, который пришёл в обёртке из лжи и цинизма, но внутри оказался… настоящим. А я что сделала? Обернула его в свою собственную ложь. В месть.

Теперь шанса нет. Я сожгла его своими же руками. Ради чего? Ради честности? Да. Но эта честность оказалась динамитом, который разнёс всё к чёрту.

А был другой выход? Я не приняла его предложение, зная правду. Не стала строить семью на фальшивом фундаменте, как это сделал мой бывший муж. Я выбрала боль сейчас, а не гниение потом. Это слабое, горькое утешение, но оно единственное, за что можно зацепиться.

«Я могу. Я справлюсь. У меня получится».

Фраза снова звучит в голове как мантра. Как заклинание, которое должно сработать. Я говорила себе это, когда вся школа шепталась за моей спиной, обсуждая пари, которое мальчишки заключили на меня. Когда уходила от Дмитрия с двумя детьми за руку. Говорила в больнице, глядя на Сашину неподвижную ручку. Говорю сейчас.

Я смогу жить без него. Я выживу. Пусть с трудом. У меня была работа, с которой я завтра уволюсь, потому что не имею морального права и желания там находиться. Но у меня есть мои дети. Моя воля. Мой холодный, безжалостный разум, который и завёл меня в эту ловушку, но который теперь и вытащит.

План прост, как гвоздь. Утром — в офис раньше всех. Собрать вещи из кабинета. Написать заявление об увольнении по собственному желанию. Отнести Игорю. Уйти. Никаких объяснений, никаких сцен. Просто исчезнуть из его жизни, как он только что исчез из моего поля зрения на вертолётной площадке.

Начинается новый день. Серый, дождливый. Двадцать пятое мая. Его день рождения.

Дети, как всегда, просыпаются с солнечным настроением, которого нет на небе.

— Мам, а дядя Саша сегодня придёт? У него же день рождения! — спрашивает Настя за завтраком, её глаза горят предвкушением праздника и подарка, который они с Сашей зачем-то готовили втайне.

Саша смотрит на меня, более внимательный, более чуткий после всего пережитого.

— Мам, ты… хорошо себя чувствуешь? — неловко спрашивает он.

Меня пронзает острая, физическая боль. Где-то под рёбрами. От их простых, обычных вопросов.

— Дядя Саша сегодня очень занят, — говорю я, и голос звучит нормально, только чуть глуше. — У него свой праздник, с друзьями. Мы поздравим его потом.

Я вижу, как свет в их глазах гаснет. Вижу разочарование. И понимаю — я травмирую их снова. Отрываю от человека, который стал для них важной, надёжной частью мира. Из-за моей гордости. Моей мести. Моей «честности».

— Но мы же приготовили… — начинает Настя, но Саша, взрослее, тычет её локтем под столом.

Боль сжимается в горячий комок в горле. Я встаю, чтобы налить себе чаю, хотя не хочу пить. Просто чтобы отвернуться, чтобы они не увидели, как дрожат мои губы.

Я могу справиться с потерей его. Но смогу ли я справиться с болью, которую причиняю им? Смогу ли я смотреть в эти глаза, в которых будет вопрос: «Почему дядя Саша больше не приходит?»

Нет. Не смогу. Но придётся. Потому что другого выхода нет. Я сделала свой выбор. Я выпустила правду, как джинна из бутылки, и теперь она разрушает всё на своём пути.

«Я могу. Я справлюсь. У меня получится».

Я повторяю это про себя, глядя в окно на серый, безучастный двор. Но впервые за долгое время я не верю своим собственным словам.

Я не помню, как добрался до дома. Ноги несли сами, мимо огней, машин, людей. В голове стучал один каменный ритм: «Пари. Месть. Игра». Эти слова выжгли всё. Чувства, воспоминания, даже ярость — всё превратилось в пепел, сквозь который теперь пробивался только леденящий, абсолютный вакуум.

Пентхаус встретил меня ледяной, выставочной тишиной. Алиса спала в гостевой. Хорошо. Я не мог бы сейчас смотреть на неё. На её глаза, полные ожидания и веры в «счастливый конец».

Я направился в кабинет, к бару. Не включая свет, налил виски. Первый стакан опрокинул залпом. Оно обожгло горло, но не согрело. Ничего не могло согреть эту мерзлоту внутри.

Второй стакан я взял с собой и подошёл к панорамному окну. Внизу раскинулась Москва — моя империя, завоёванная потом, кровью и беспощадностью. И всё это сегодня было ничто. Пыль. Потому что одна женщина в бархатном платье оказалась умнее, хитрее и беспощаднее меня.

Предательство. Глубокое, тотальное. Она видела мою слабость, мои чувства, которые я прятал даже от себя, и использовала их как оружие. Она играла на моём же поле и выиграла, даже не дожидаясь финального свистка. Она сломала меня, как и хотела.

Чёрная, всепоглощающая ярость снова поднялась из-под пепла. Тихая, смертоносная. Я хотел всё разрушить. Разрушить её. Её карьеру, её покой, её ложное благополучие. Завтра же уволить. Вышвырнуть вон. Чтобы она поняла, с кем играла.

Третий стакан виски притупил остроту, но углубил пустоту. На столе лежал телефон. Я тупо смотрел на него. И тогда меня осенило. Игорь. Он знал. Он знал всё это время! Он видел, как я влюбляюсь, как превращаюсь в идиота, и молчал. Потому что был её соучастником в этом «встречном пари».

Я схватил телефон, набрал его номер. Было уже за полночь, но мне было плевать.

— Слушаю, — просипел он, голос сонный и тут же насторожившийся.

— Выезжай. Сейчас. Ко мне. Если не хочешь, чтобы я приехал к тебе и устроил погром на всю твою чёртову трезвую жизнь.

Я бросил трубку, не дожидаясь ответа. Он приедет. Знает, что я не шучу.

Он появился через сорок минут, бледный, в мятом свитере поверх пижамы. Я уже не пил. Сидел в кресле в темноте, и бутылка виски на столе была почти пуста.

— Саш, что случилось? — осторожно спросил он, останавливаясь на пороге кабинета.

— Рассказывай, — прохрипел я, не двигаясь. — Всё. С начала и до конца. Про её «встречное пари». Про то, что ты знал. Каждая деталь. Или, клянусь, завтра же начну выжимать тебя из бизнеса, как последнюю тряпку.

Игорь вздохнул, опустился на диван напротив. Видно было, что он этого боялся и готовился.

— Она всё тебе рассказала.

— Она рассказала свою версию. Я хочу твою. Начиная с того вечера в марте.

Он заговорил. Медленно, нехотя. Как она подошла к нему, когда он был пьян. Как он проболтался про пари. Как она потом, холодная и страшная, затащила его в подсобку. Как шантажировала скандалом. Как заставила подписать тот дурацкий листок с её условиями.

— Она хотела тебя сломать, Саш. По-честному. Чтобы ты влюбился и сделал предложение. А потом, в момент твоего триумфа, она собиралась раскрыть карты. Отомстить тебе за то пари, за то, что ты её, как вещь, в споре разыгрывал.

— И ты… ты ей в этом помогал? — мой голос прозвучал смертельно тихо.

— Нет! Боже, нет. После того как она меня шантажом подписала, я избегал её как огня. Боялся, что она всё тебе расскажет, и ты меня прибьёшь. Я просто… наблюдал. И видел, как всё пошло не по плану. Не по её плану.

Я стиснул зубы до хруста.

— Что значит «не по плану»?

— Она влюбилась, Сашка! — вдруг выкрикнул Игорь, вскакивая. — Ты этого не видел? После всей этой истории с её сыном… она перестала играть. Всё кончилось. Она отказалась.