Я ещё не знаю, кто он. Может быть, всё тот же охотник, только более тонкий. Но его оружием сегодня были не цветы и не комплименты. Его оружием были честность и уважение. А против такого оружия у моей обороны нет защиты. Потому что после лжи и предательства это то, чего я жажду больше всего на свете.

Завтрак в одиночестве, и единственное, что я вижу перед собой, — не графики котировок, а картинка: её сын, Саша. Его глаза, горящие не детским восторгом от игрушки, а настоящим, жадным интересом. Как он тыкал пальцем в воздухозаборник и спрашивал про коэффициент лобового сопротивления. Чёрт возьми, в девять лет.

Я откладываю ложку. Тактический ход сработал с перевыполнением плана. Войти через детей — да, это была расчётливая мысль. Показать себя в роли благодетеля, дарящего впечатления. Всё по учебнику.

Но учебник не предусматривал этой… реакции.

Я ждал благодарности. Осторожного, может, даже подобострастного «спасибо, вы так добры». Вместо этого я получил наблюдателя. Она стояла в стороне, обняв дочь, и смотрела на нас. На меня с её детьми. И в её глазах, всегда таких защищённых, таких острых, я увидел не расчёт и не страх. Я увидел… оценку. Трезвую, холодную, но справедливую. И в какой-то момент — лёгкое, едва заметное смягчение. Как будто лёд на озере подтаял в одном-единственном месте, показав тёмную, живую воду.

А потом была девочка, Настя. Она споткнулась. Чисто рефлекторно, даже не думая, я её подхватил, поставил на ноги, отряхнул коленки — всё это на автомате, в полуприсяде, не прерывая разговора с мальчишкой о тормозных колодках. Когда я поднял голову, я поймал взгляд Марии. В нём не было паники или недовольства. Было… принятие. Как будто я сделал что-то само собой разумеющееся. Я стал человеком, который может подхватить её ребёнка, если тот споткнётся.

Я планировал соблазнение. Поэтапное, методичное завоевание женщины. А теперь… теперь я думаю о том, как объяснить Саше принцип работы гибридной силовой установки на пальцах, чтобы он понял. Я ловлю себя на мысли, что в выходные можно заскочить на ту выставку редких автомобилей — мальчишке понравится. Это не план соблазнения. Это план интеграции. Внедрения в эту маленькую, хрупкую, но невероятно прочную вселенную из трёх человек.

И самая странная мысль: меня это не пугает. Не раздражает. Это вызывает какое-то… глупое, неприличное для меня чувство. Чувство правильности. Как будто я наконец-то нашёл не противника для дуэли и не трофей для коллекции, а союзника для очень долгого и сложного похода. И двух маленьких попутчиков, которые смотрят на мир с доверием, которое я давно растерял.

Она — мать. Я видел это вчера как никогда. Не просто функция, не «родитель». Это её суть. Её ядро. И защищая детей, она защищает эту суть. Чтобы дойти до неё, нужно не прорывать оборону. Нужно… получить пропуск. Пропуск в их мир.

Пари с Игорем маячит где-то на горизонте, как старый, нелепый плакат, который пора бы содрать. 25 мая. Что будет к 25 мая? Если я к тому времени научу её сына разбираться в моторах, а её дочь будет просить меня включить в машине «песенки»? Если она сама будет смотреть на меня не как на начальника или потенциальную угрозу, а как на часть своего ландшафта? Что тогда будет значить это пари? Ровным счётом ничего.

Я встаю из-за стола и подхожу к окну. Сегодня воскресенье. Тишина. Но она другая. В ней теперь есть отголосок вчерашнего детского смеха и её тихого, сдержанного «спасибо» на прощание. Не за машину. За день. За внимание.

Я не хочу её просто хотеть. Я начинаю хотеть… иметь право. Право быть тем, к кому она повернётся, если что-то случится. Право на тот взгляд — спокойный, доверяющий. Право видеть её счастливой от смеха её детей. И чтобы в этом смехе был и мой вклад.

Это не стратегия. Это капитуляция. Капитуляция перед чем-то большим, чем я сам. И я, чёрт возьми, даже не сопротивляюсь.

Мой телефон лежит на столе. Я беру его, на секунду замираю, а потом набираю номер управляющей компании, которая обслуживает её дом.

— Это Горностаев. В доме на Садовой, во дворе. Нужна нормальная детская площадка. Современная, безопасная. Чтобы к понедельнику был проект и смета. Да, я знаю, что сегодня воскресенье. Проснитесь.

Вешаю трубку. Это не для неё. Это для них. А значит, в конечном счёте — всё равно для неё. И для той новой, неожиданной роли, в которую я не планировал играть, но которую теперь, кажется, хочу освоить в совершенстве. Роли… своего. В их жизни.

И первый шаг в этой роли — сделать так, чтобы у её детей было где играть. Всё гениальное просто. И страшно. Потому что я вступаю на территорию, где мои привычные правила не работают. И мне это нравится.

Восьмое марта в холдинге «Apex Grand» — событие с размахом. Фойе превращается в оранжерею, воздух густой от запаха роз и мимозы. Эллочка в розовом жакете раздает подарки от профсоюза с видом благодетельницы. Ко мне подходят коллеги, вручают скромные букеты, желают «женского счастья». Я улыбаюсь, благодарю. Внутри — тишина. «Женское счастье». Где-то я уже слышала эту фразу. Кажется, в день свадьбы.

Я почти добралась до своего кабинета с охапкой цветов, когда его голос останавливает меня у самой двери.

— Полянская.

Поворачиваюсь. Александр. В руках у него нет букета. Только планшет и его обычное, слегка раздраженное выражение лица, будто все эти цветы и улыбки лично ему мешают работать.

— Александр Валентинович. С праздником, — говорю я иронично, намекая на то, что неплохо бы между делом и меня поздравить на словах.

— Какой ещё праздник? — он бросает короткий взгляд на мою цветочную ношу. — День весеннего обострения и коммерциализации стереотипов. Я ненавижу эту показуху.

Я чувствую, как уголки губ сами собой тянутся вверх. Его цинизм сегодня кажется не грубым, а… освежающим.

— А мне нравятся цветы, — парирую я, открывая дверь в кабинет, чтобы сбросить охапку.

— Цветы завянут через три дня. А хороший ужин останется приятным воспоминанием, — говорит он, следуя за мной и прикрывая дверь, отсекая шум общего праздника.

Я замираю, разворачиваясь к нему. Он стоит, опершись о косяк, и смотрит на меня с тем знакомым, оценивающим взглядом.

— Восьмое марта — дурацкий праздник, — повторяет он, как будто выносит окончательный вердикт. — Но ужин в хорошем ресторане — всегда хорошая идея. Если, конечно, у вас нет других планов. Детей, например.

Он подаёт это не как просьбу, не как заигрывание. Он подаёт это как выбор. Равному. Деловое предложение. И в его тоне нет ни капли неуверенности. Есть вызов. «Справишься? Или снова спрячешься за детей?»

Месяц назад я бы отказалась. Сказала бы что-то колкое про «идеальную семью» и ушла. Но сейчас… Сейчас я чувствую эту новую, зыбкую, но реальную свободу. Я — разведённая женщина. Мои дети под присмотром у бабушки. И этот мужчина, каким бы циничным и опасным он ни был, только что вспомнил о моих детях, чтобы дать мне лазейку для отказа. Но лазейка — это унижение. А выбор — сила.

В его глазах я вижу не только вызов. Вижу едва уловимый интерес. Не хищнический. Человеческий. Он ждёт. Не уверен в моём ответе.

— Боюсь, что как раз дети — мой единственный сегодняшний план, — говорю я, наблюдая, как в его взгляде гаснет та самая искра. Но я не заканчиваю. — Но, поскольку они с радостью променяли меня на бабушкины блины и мультики, мой вечер, как ни странно, свободен.

Он замирает на секунду, потом уголок его рта дёргается.

— Значит, я вынужден вас вытащить. Чтобы вы не сидели в одиночестве, жалея себя. Это плохо сказывается на работоспособности.

— Вы так заботитесь о производительности компании, — говорю я, и в моём голосе звучит та самая, забытая за месяцы, лёгкая ирония.

— Исключительно, — бросает он в ответ и называет время и место. Дорогой ресторан, о котором я знаю только по статьям в глянцевых журналах. — Не опаздывайте.