Я не знаю, что ему ответить, его вспышка застала меня врасплох.

— Так что, прости, потому что впервые в моей проклятой жизни у меня есть чувства. Настоящие, неподдельные, человеческие эмоции, и они адресованы единственной женщине, которой, я знаю, у меня никогда не будет. — Он делает глубокий вдох и медленно выдыхает. — Так что да, я должен извиниться, потому что моё отношение к тебе было эгоистичным и неправильным. И это совсем не то, что я чувствую.

Я сглатываю огромный комок в горле и смотрю на него. Действительно, я вижу все его недостатки, страхи и гнев. Я понимаю его и знаю, что он говорит правду. Мы не можем быть вместе за пределами этого уединённого места. Мы никогда не станем чем-то большим, чем то, что происходит тайно, пока мы прячемся от реальной жизни.

Моё сердце говорит мне, что это маленькое событие, этот момент, проведённый вместе, лучше, чем жить с сожалением о том, что его никогда не было.

— Я знаю, ты не хотел причинить мне боль, — говорю я ему. — Мне просто нужно было время, чтобы отделить физическое влечение от настоящих эмоций, которые я испытываю к тебе.

Играть с Вито здесь опасно для меня, потому что я знаю, что, если брошу его, когда все закончится, это убьёт меня. Возможно, я здесь как птица в клетке, пленница собственной безопасности, но впервые с тех пор, как себя помню, я чувствую себя достаточно свободной, чтобы заботиться о ком-то.

ВИТО

Я рассказал Элоди все как на духу, как человек слабый, который позволяет своим эмоциям свободно вырываться наружу. Я оживил эти чувства, поделившись ими с ней, и теперь нам обоим придётся с этим жить.

Как мужчина, я всегда признаю свою неправоту, а я был неправ. Я это понял и извинился перед ней. Мне кажется, мы оба испытываем то, чего боимся, и прошлой ночью мы действовали, не задумываясь.

Да, она задела мои струны, но я контролировал ситуацию, и я потерял это. Я позволил себе забыть, кто я такой, и в этот момент полного безумия я причинил ей боль. Кажется, ничто не может исправить то, что я сделал неправильно.

Элоди не похожа на других женщин, которых я встречал на вечеринках. Она ближе к моему сердцу, чем кто-либо другой из моих знакомых. Между нами есть связь, которая не ограничивается лишь физическим влечением. Она исходит из самых потаённых уголков нашей души, тех, что мы обычно скрываем от окружающих.

С Элоди мне не нужно притворяться тем, кем я не являюсь. Она знает, кто я на самом деле, и это её не пугает и не расстраивает.

Меня пугает то, что если она смогла полюбить меня таким, какой я есть, то как я смогу уйти и позволить ей жить своей жизнью?

Я не сожалею о том, что сделал. Я лишь сожалею о том, как всё это произошло.

Мы молча смотрим друг на друга на кухне. Она возится со своей тарелкой, продолжая наблюдать за мной из-под опущенных ресниц. В её тёмно-голубых глазах я вижу человечность, скрывающуюся за внешней суровостью, и осознаю раны, которые сам нанёс её сердцу. Я притягиваю Элоди к себе и прижимаю её голову к своей груди. Обнимая её, я не могу найти слов, чтобы извиниться.

Её будущее неопределённо, и этот момент, когда она заперта на ферме, это всё, что я могу ей дать. Редкий момент, когда мы оба ощущаем нежность и уязвимость, прерывается звонком спутникового телефона. Я не собираюсь возвращаться к работе, поэтому это, должно быть, какая-то новость. У меня возникает неприятное ощущение, от которого скручивается желудок. Я молю Бога, чтобы с её отцом ничего не случилось.

— Вито. — Когда я отвечаю на звонок и слышу голос Сэма, мне хочется швырнуть телефон через всю комнату. Речь идёт о её отце, и, если это плохие новости, я не хочу, чтобы она их слышала. Я отхожу от неё по коридору и закрываю дверь своей комнаты, прежде чем что-либо сказать.

— Сэм. Что случилось? — Спрашиваю я своего младшего брата с ощущением надвигающейся беды, нависшей надо мной. — Луиджи мёртв? — Прошу, пусть он скажет "нет"», пожалуйста.

— Нет, я хотел сообщить тебе, что он очнулся. Сегодня его перевели из отделения интенсивной терапии. Пройдёт ещё по меньшей мере три или четыре недели, прежде чем можно будет считать, что он выздоровел. Он не готов к посещениям, и его мысли путаются. Он не может говорить за себя. Они собираются оставить Элоди в безопасном месте, пока мы не узнаем, является ли это необратимым повреждением или ему станет лучше.

Мы не предполагали, какой вред был нанесён его мозгу. Что, если он больше не в своём уме? Блядь! Сэм сделал этот звонок по какой-то причине, и я должен узнать её как можно скорее.

— Спасибо, что сообщил мне, — говорю я на случай, если за ним следят или они подслушивают с его стороны.

— Вито, — он делает паузу, и я жду. — Они считают, что она представляет угрозу традициям, и ведутся переговоры о том, чтобы выдать её замуж. Либо за Марко, либо за одного из наших кузенов.

Я сглатываю подступающую к горлу желчь и молюсь Богу, который, как я знаю, должен меня ненавидеть, за мои действия.

Я не смогу пережить день, когда она выйдет замуж за моего собственного брата.

— Марко? — Спрашиваю я, потому что это убило бы и меня, и её. Он больной, очень больной ублюдок.

— Он не в восторге от этой идеи, говорит, что она непокорная девчонка. Но ты же знаешь, что он сделает то, чего хочет папа. А папа захочет, чтобы её семья была ближе к нашей. — Сэм позвонил, а это значит, что кто-то знает, кто-то следит за этим домом изнутри. Он позвонил, чтобы защитить меня и Элоди от возможных последствий. — Я дам тебе знать, что происходит, как только смогу, — говорит мой младший брат. — На кухне есть камера, о которой ты не знаешь. Наружное наблюдение установлено, чтобы следить за вами обоими.

Недоверие моего отца глубоко укоренилось.

— Спасибо, брат. Я сообщу Элоди о её отце. Хороших новостей всё же больше. — Говорю я, завершая разговор и бросая телефон на кровать. Блядь!

— Элоди, — зову я её, потому что мне не нравится, что за мной наблюдают. — Ты можешь подойти сюда? — Её шаги по деревянному полу легки, когда она приближается ко мне.

— Что-то с моим отцом? — Нервно спрашивает она меня.

— Его выписали из отделения интенсивной терапии, — с радостью сообщаю я ей, и она с облегчением вздыхает. Я заключаю её в объятия и шепчу на ухо: — За нами следят.

— Мы в опасности? Нам нужно уходить? — Спрашивает она, поспешно надевая кеды.

— Это мой отец. Он ведёт переговоры о том, чтобы выдать тебя замуж за моего брата Марко или за одного из моих двоюродных братьев, — объясняю я. Её глаза расширяются от гнева, и я замечаю, как она крепко сжимает кулаки, костяшки пальцев белеют от напряжения. — На кухне есть камера. Поэтому мы будем обсуждать все наши дела в этой части дома. — Говорю я ей. Я не в силах изменить то, что происходит за пределами этих стен, но я могу обеспечить её безопасность внутри них.

— Я не выйду замуж за твоего брата, — говорит она с яростью. — Я лучше перережу себе вены у алтаря, чем свяжу свою жизнь с человеком, которого не люблю. — По её тону я понимаю, что она не шутит. — Но прежде, чем сделать это, — добавляет она сквозь стиснутые зубы, — я бы вырвала его сердце из груди. — Элоди охвачена гневом, и если бы я не знал её лучше, то испугался бы этой женщины.

— Я бы не стал тебя останавливать, — это всё, что я могу сказать, чтобы показать ей свою поддержку. — Я не могу остановить их, но я бы не стал останавливать тебя. — Если бы у меня был выбор, я бы женился на ней и положил конец этой ситуации. Однако я понимаю, что это только усугубит наши проблемы, а я люблю Шекспира, но не стремлюсь к судьбе Ромео и Джульетты. Если есть другой выход, я обязательно его найду. Нужно надеяться, что её отец поправится и положит конец этому безумию.

Мы не могли остановиться. Я пытался. После той первой ночи я делал всё возможное, чтобы контролировать свои чувства и держать руки при себе. Я попробовал её, и с того момента она стала для меня всем, чего я желал. Она больше не выходила из дома, чтобы посмотреть на коз, и мы оставались дома. Я неделями обходил кухню и не спал в своей постели, и я не знал, как долго это продлится.