Элоди — настоящая мечта любого мужчины. Она привлекательна, умна, властна и полна шарма. Проблема в том, что она знает об этом, и, думаю, привыкла получать от жизни то, что хочет. Ни один мужчина не смог бы устоять перед ней, взглянув на неё.

— Извращенец, — говорит она, стоя у моей двери в полотенце. — Тебе понравилось шоу? — Кажется, я всё ещё не могу оторвать от неё взгляд.

— Я видел и получше, — подшучиваю я, и она поднимает брови.

— Бьюсь об заклад, они брали с тебя деньги. Похоже, у тебя есть свой тип девушек. Ну знаешь, те, кто не делает ничего бесплатно. — Ого, она может быть такой порочной, когда захочет. — Если ты сделаешь это ещё раз, я отрежу твой член, пока ты спишь. — Да, она определенно исправила мою эрекцию одним только мысленным образом.

— Прости, — пытаюсь я извиниться. Она прерывает меня строгим взглядом.

— И не подумаю.

Она ухмыляется и уходит, выставляя напоказ свои ножки и округлости попки. Я падаю обратно на кровать. Она самая раздражающая, противоречивая женщина, которую я когда-либо встречал. Я люблю и ненавижу это одновременно. Я не могу находиться в соседней комнате, зная, что она голая.

Встав, я иду в гостиную и смотрю в стену. Мне нужно найти себе какое-нибудь занятие. И это не может быть Элоди. Как бы я ни хотел сделать для неё столько всего.

— Что мы будем есть? — Спрашивает Элоди, уже одетая, но её мокрые волосы, прилипшие к рубашке, делают её особенно привлекательной. Сквозь мокрую ткань я замечаю очертания её сосков, и она снова начинает волновать меня, даже не стараясь. — Только не готовь ужин в микроволновке, меня от него тошнит, — предупреждает она. Я согласен с ней, мне тоже хочется чего-нибудь настоящего. У нас здесь есть всё необходимое, но никто из нас не озаботился приготовлением пищи.

— Ты можешь приготовить, если хочешь, — предлагаю я, и она садится рядом со мной на диван.

— Я подумаю об этом, — отвечает она, скрещивая ноги на кофейном столике. — Итак, почему ты отвечаешь за меня? — Спрашивает она. — Они могли бы оставить меня здесь с охраной. Но твой отец заставил тебя остаться. — Я задумываюсь над тем, что ей сказать. Омерта, мы не говорим о работе, но она выполняет свою роль в семье. Она не похожа на других женщин.

— Он хочет преподать мне урок, — признаюсь я, — потому что я позволил тебе сбежать. Я потерпел неудачу, и теперь меня наказывают.

— Ты не позволял мне ничего делать, это была моя вина, — с гордостью говорит она. — Почему ты ему не нравишься? Что ты сделал? — Задаёт она слишком много вопросов, особенно личных. От этого мне становится не по себе, потому что я хочу ответить на них, хотя и понимаю, что не должен этого делать.

— Я напоминаю ему дочь, мою сестру, мы были близнецами, — говорю я. Я знаю, что никогда не буду любимым сыном. Я второй ребёнок в семье, но я напоминаю ему о том, что он потерял. Ему легче ненавидеть меня, чем смириться с её смертью. — Она умерла, а я выжил, — говорю я себе. Элоди смотрит на меня, и я знаю, что она может это понять. В наших семьях существует особая динамика, которую посторонним никогда не понять. Иерархия.

— Ты — козел отпущения, Марко — золотое дитя, а Сэм — малыш. — Как точно она подметила! — По крайней мере, у тебя есть они, а у меня никого нет. — Я никогда не задумывался о том, что было бы без моих братьев, они всегда рядом. Я никогда не чувствовал себя таким одиноким, как она.

— У тебя есть отец и Гвидо, — замечаю я. — А у неё большая семья: двоюродные братья и другие люди из её окружения. Интересно, почему никто из них до сих пор не пришёл ей на помощь?

— Мой отец сейчас в больнице, и я даже не знаю, жив ли он. Гвидо ревнует меня, хотя никогда не признается в этом. Я знаю это. Я вижу это в его глазах, когда мой отец предпочитает меня ему.

Я уверен, что Гвидо это не нравится. Это было бы унизительно для любого мужчины. Представьте, что женщине отдали бы предпочтение, а не мужчине. Я знаю, что был бы менее впечатлён.

— Гвидо должен был бы взять верх, а не я. Итак, ты понимаешь, как это может усложнить ситуацию. У меня никого нет, Вито. Ты должен благодарить Бога за свою семью. Даже если они сводят тебя с ума.

Она права. По крайней мере, я знаю своё место в семье. Они все ещё со мной, и я не могу представить, как ей должно быть страшно, когда у неё никого нет. Я вижу, что разговоры о семье расстраивают её. Элоди встаёт.

— Я приготовлю ужин, — говорит она, доставая ингредиенты из кладовки и холодильника. Я с интересом наблюдаю за ней, не желая вмешиваться. Элоди режет лук, и когда я встаю, чтобы проверить, как у неё дела, на сковороде замечаю что-то подгорающее.

— Что, чёрт возьми, ты готовишь? — Спрашиваю я, выключая плиту и снимая сковороду с огня. Я не могу понять, что за смесь она начала готовить. — Ты умеешь готовить?

— Нет, я не умею готовить. Но я старалась, — смеётся она, ставя раскалённую сковороду под струю воды, что сопровождается большим облаком шипящего пара. За всю свою жизнь я ни разу не встречал женщину из Коза Ностры, которая бы не умела готовить. Для них главное — накормить своих мужчин и семьи. Эта катастрофа действительно вызывает беспокойство.

— Твоя бабушка или твоя мама никогда не учили тебя готовить? — Удивляюсь я. — Моя бабушка научила готовить даже меня, чтобы я не умер с голоду, если ни одна женщина не захочет выйти за меня замуж. Похоже, это была любимая тема для обсуждения, — Вито, у которого не будет жены.

— Мои мама и Нонна умерли. Поэтому меня не учили готовить. У нас был повар. — С грустью говорит она, и я перестаю смеяться. Несмотря на беспорядок, она старалась, хотя и знала, что не умеет готовить. — Знаешь, женщины в нашей семье прокляты. Предполагается, что я должна снять это проклятие, — продолжает она.

Всю мою жизнь старшие женщины в моей семье шептались о проклятиях. Я сам считаю, что это полная чушь, и никто не проклят. Сказки старых итальянских жён, которые наполняют наши юные головы страхом.

— Проклятий не существует, — говорю я, забирая у неё нож. Я буду готовить ужин. — Ты ведь это знаешь, правда? — Спрашиваю я.

— Все женщины в моей семье умирали молодыми. Мать Гвидо говорила, что влюбиться в Кальдероне было равносильно смертному приговору. Она так и не вышла замуж за его отца, потому что боялась этого. Боялась, что если она это сделает, то умрёт, — говорит она.

Это так глупо, вот что я думаю, но не говорю. Я не хочу её обидеть, это явно чувствительная тема для неё.

— Ты ведь не веришь в это, не так ли? — Спрашиваю я. Она такая умная, как она может верить в бабушкины сказки?

— Моя бабушка умерла, когда моему отцу был всего год, а мама, когда мне было три. Моя единственная тётя умерла, когда ей было всего двадцать, всего через неделю после свадьбы. Называй это как хочешь — проклятием или дурным знаком зодиака. Мой отец хотел, чтобы я росла как мужчина и не умерла, как они. — Элоди передаёт мне приготовление пищи и занимает место наблюдателя.

— Ты же понимаешь, что это звучит как безумие? — Спрашиваю я, пытаясь увидеть все недостатки в этой теории.

— Я говорю как человек, который не хочет умирать из-за проклятия, — говорит она, крадя гриб с разделочной доски. — Мне не нужно верить в это, но мой отец верил. Он воспитал меня другой. Он боялся потерять меня, и я это понимаю. Он потерял всех остальных.

Потеря — это огромная часть нашей жизни, и мы учимся к ней адаптироваться. Даже такие мужчины, как Луиджи, знают, на что идут, но это не избавляет от боли, которая сопровождает потери. Моя семья тоже пережила эту боль. Смерть Эстель разрушила наш дом, и он уже никогда не будет прежним.

— Я понимаю, но я не верю в проклятия, — говорю я, перекладывая ингредиенты для приготовления соуса в чистую кастрюлю. Подойдёт и паста, я умею готовить, но я не шеф-повар. Я выучил только некоторые основы, чтобы быть в состоянии позаботиться о себе.

— Ну что ж, пока ты в меня не влюбишься, нам не стоит беспокоиться о моём проклятии, — с лёгкой иронией говорит она, но что-то в её тоне заставляет меня ощутить неловкость.