— Мам… он… он меня бросил…

Мама крепче прижимает меня к себе.

— Значит, он сейчас не готов. Но ты у нас сильная, ты справишься. И если он твой человек, он вернется.

Я плачу еще сильнее, но теперь это не бездна, не падение в темноту. С ее руками на моей спине, с ее тихим дыханием я впервые за этот кошмарный день чувствую, что могу дышать.

Мама качает меня, как маленькую девочку, и я позволяю себе быть слабой.

Аня

Я иду рядом с Никой по жаркой улице. Асфальт плавится, в груди пустота, но ноги сами несут меня к мастерской Пирата. Я надеюсь, что за этими стенами он, что я хотя бы увижу его тень.

Ника открывает дверь, раздается звон колокольчика. Внутри пахнет краской, антисептиком и до боли знакомым. Пират сидит за стойкой, крутит карандаш между пальцами, бросает на нас короткий взгляд.

— Привет, девчонки.

— Привет, — кивает Ника, рассматривая новые эскизы татуировок.

— Пират, — произношу тихо, — ты не видел Артёма?

Он делает вид, что удивляется:

— Нет, а что?

Я сразу чувствую: врет.

— Он на чердаке? — спрашиваю я прямо.

Пират хмыкает и качает головой.

— Да его тут реально нет. Хочешь, проверь сама.

Он откидывается на спинку стула, руки скрещивает на груди. Я делаю шаг ближе, мой голос дрожит, но я держусь:

— Пират, ты не можешь вот так сейчас от меня отворачиваться.

Парень смотрит долго, прямо в глаза.

— Слушай, Ань, — вздыхает он и проводит рукой по своей бородке, заплетенной в тонкие косички. — Мой тебе совет: не ищи его. Дай ему время разобраться в себе, в своих чувствах.

— Но, — я начинаю, но он сразу же перебивает:

— Я не знаю, что между вами произошло. Но Артём – сложный тип, ты сама это знаешь. Ему иногда проще исчезнуть, чем остаться и объяснить.

Внутри меня все сжимается, сердце словно в кулак зажали.

Ему проще. А мне?

Я грустно вздыхаю, вытираю щеку, хотя слезы и не заметила.

— Легко сказать, — шепчу я.

Я делаю шаг назад, оглядываюсь на лестницу, ведущую к чердаку. Она старая, деревянная, со скрипом на каждой ступени. Пират замечает мой взгляд, качает головой:

— Ань, я серьезно, его тут нет.

— А я проверю, — отвечаю я решительно и иду к лестнице.

С каждым шагом дышать становится сложнее, неизвестность сводит с ума. Ника шепчет мне в спину:

— Ты уверена?

Я киваю, хотя сама не уверена ни в чем.

Поднимаюсь наверх, каждый скрип под ногами звучит громче моего дыхания. Дверь чердака приоткрыта, щель узкая, но свет пробивается.

Я толкаю ее ладонью и жадным взглядом впиваюсь в обстановку. Но тут пусто. Только старые коробки, пыльные тюки, запах сырости. На диване лежит его черная толстовка, брошенная комком. Я подхожу, прижимаю ее к лицу, вдыхаю знакомый запах. Сердце рвется наружу.

— Артём…

Сажусь прямо на пол, уткнувшись в ткань. Кажется, что весь мир рухнул. Он был здесь совсем недавно.

Слезы катятся по щекам, и я не успеваю их стирать. Внутри пустота и злость вперемешку.

— Ну и пусть, — шепчу я в пространство. — Я все равно буду тебя искать. Хоть весь город переверну.

Внизу скрипит ступенька, Пират поднимается. Он показывается в открытом люке и молчит. А я сжимаю толстовку в руках и смотрю на него.

— Я его не отпущу, — говорю я тихо, но так, что сама слышу сталь в своем голосе. — Так и передай своему другу!

И Пират впервые не отшучивается и не прячет глаза, а просто кивает.

Выйдя из мастерской, мы с Никой садимся на лавке неподалеку, прямо под раскидистой липой. Воздух стоит тяжелый, день сегодня жаркий, но здесь хотя бы тень.

Ника щелкает семечки, лениво бросая шелуху в целлофановый пакет. Я поджимаю ноги, уткнувшись подбородком в колени.

— Может, еще раз на квартиру сгоняем? — спрашивает подруга.

Я медленно качаю головой:

— Нет смысла. Там уже живут другие.

Ника зевает, а я вдруг распрямляюсь, будто током ударило.

— Я знаю, что нужно делать!

Она щурится, поворачиваясь ко мне.

— Ну-ка!

— Мне нужен хороший психолог, — выпаливаю я и опускаю ноги на землю. — Гипноз должен помочь. Я должна все вспомнить. Даже не для Артёма, а для себя. Потому что жить с этим черным пятном в голове тошно.

Ника перестает щелкать семечки, подозрительно смотрит на меня.

— Ань, ты уверена? Это ж не игрушки.

— Уверена, — говорю я, и сама удивляюсь, насколько твердо прозвучал мой голос. — Я не могу так, как будто у меня половину жизни вырезали. И я сама себе противна от того, что могла оговорить Артёма. Я ведь не могла!

Подруга закусывает губу, разглядывает меня.

— Тогда надо найти хорошего специалиста. Не шарлатана.

— Найдем, — киваю я.

И впервые за долгое время я чувствую, что у меня есть хоть какая-то ниточка. Не к Артёму, а к себе самой.

Артём

— Артём, ты один остался, — строго произносит начальник, заглядывая в раздевалку.

Я все еще в старых шмотках, в которых таскал ящики с картошкой.

— Хотите я сегодня закрою? — смотрю на мужчину.

Начальник мнется с ноги на ногу, решается. Я слышал сегодня, как он говорил, что у дочки день рождения и ему хочется приехать домой пораньше. И я специально тяну время, чтобы дожать его.

— Ладно, — сдается он, протягивая мне связку ключей. — Только последнюю дверь на три оборота.

— Хорошо.

Дверь захлопывается, и сразу становится тихо, как в гробу.

Я остаюсь на складе один, как и планировал. Сегодня мое место ночевки здесь.

У стены стоит скрипучий диван, который работники приволокли для отдыха. Пахнет пылью, землей и сыростью. Я валюсь на него, достаю телефон. Экран светится в темноте. Листаю фотографии, как самый конченый мазохист. Рана кровоточит, а я специально пальцем в нее лезу.

На фотках Аня смеется, поджимает губы, злится, целует меня в щеку. Все это еще вчера казалось настоящим. Вот эта фотка мне нравится особенно. Мы лежим на полу на квартире, Аня на моем плече, оба смотрим в камеру. Темнота скрывает наши лица, но глаза блестят.

Радостные моменты, которыми жизнь меня лишь раздразнила. Она показала, как хорошо может быть, а теперь внутри только пустота.

Блядь!

Я зажмуриваюсь, но не помогает. Перед глазами все равно ее лицо. Я хотел верить, что она – мой шанс. Что хоть раз в жизни судьба не издевается. Но когда этот ублюдок Мазуров назвал ее имя… когда я услышал, что она подтвердила тогда, что я тронул Маринку… мир снова рухнул.

И ведь пазл сложился. Никита тогда сорвался не только из-за слов сестры. Он был уверен. Почему? Потому что свидетелем оказалась Аня. Та, кто потом спасла меня на дороге. Та, кто целовала мои шрамы, будто они священные. Та, кому я поверил больше, чем себе.

Зачем? Зачем она это сделала? Мы тогда виделись всего раз-два. Не было между нами ничего. Я не обижал ее, не унижал. Я даже имени ее не запомнил. А она… Она просто взяла и подписала для меня приговор.

«Он ее тащил в подъезд». «Она ее забирала оттуда использованную».

Я слышу эти слова, будто они звучат прямо сейчас, и не могу дышать.

Я не знаю, что хуже: то, что меня резали и били те, кого я считал братьями или то, что все началось с нее. С ее голоса.

Я. НЕ. ПОНИМАЮ! Может, ее заставили? Может, ей показалось? Но факт остается фактом: ее слово сломало мою жизнь.

И теперь она плачет и тянется ко мне. Клянется, что не могла так сказать. Но я-то знаю цену этим словам. Когда-то я поверил и чуть не умер.

Телефон выскальзывает из рук, и с грохотом падает на пол. Я отворачиваюсь лицом к спинке дивана.

Зачем, Аня? За что?

Ответа нет. И, наверное, никогда не будет.

Я сам себе сто раз задавал этот вопрос: почему я поверил Мазурову? Ведь мог врезать по его довольному ебалу, мог плюнуть на него и даже не задумываться.

Но я поверил, потому что в моей жизни предательство всегда приходило именно от тех, кому я доверял.