— Это была тяжелая ночь, — наконец-то произносит Ермолов сухим голосом. — Некоторые вещи ей лучше не помнить.

Я замечаю, что за его сдержанностью прячется страх. Страх того, что эта история еще не закончилась.

Я сжимаю пальцы в кулаки, но остаюсь на месте.

— Поэтому вы увезли ее, да? — тихо предполагаю я. — Чтобы я ее не нашел.

Полковник поднимает голову. Его лицо все такое же сдержанное, но в глазах сквозит усталость.

— Послушай, Артём. Внимательно меня послушай. Увез я ее не от тебя, а от всей вашей частнóй компании. Моя дочь сдружилась с этой Мариной, попала под ее влияние. И что из этого вышло? А? Ты чуть не лишился жизни, те подонки, которые… это сделали с тобой… ходили рядом. То, что увидела той ночью моя дочь, могло раз и навсегда лишить ее рассудка, она бы осталась больной.

Он кладет руки на стол и сцепляет пальцы. Его плечи слегка подрагивают, выдавая волнение.

— Сначала Аня ревела сутками напролет. Кричала по ночам, просыпалась в слезах. Ей стали сниться кошмары – одни и те же. Она спала со светом, боялась оставаться одна. Я следил за тобой, знал, что ты идешь на поправку.

Я ухмыляюсь. Получается кривая ухмылка, больше похожая на болезненный оскал.

— На поправку, — повторяю я, опуская взгляд на свои руки.

На эти руки, которые до сих пор помнят огонь боли.

— Но я не мог потерять свою дочь, — продолжает он, голос срывается на хриплый полутон. — Психологи не помогали, таблетки не помогали. Она рисковала сойти с ума.

Я молчу.

Сейчас, слушая эти слова, я почти понимаю его. Вижу ее заплаканное лицо, ее тонкие пальцы, впивающиеся в простыни. Я вспоминаю, каким был в ту ночь – изломанным, окровавленным, с грудной клеткой, вспоротой болью. Такое зрелище действительно не для слабонервных.

Мое собственное тело каждый день мне об этом напоминает. Каждый шрам – это крик той ночи. И я понимаю, почему он хотел спасти свою дочь, даже если эта «спасательная операция» вырвала ее у меня.

Но все равно во мне горит злое пламя, потому что ее потеря для меня была почти такой же, как потеря собственной жизни.

— Как вы сделали так, что она все забыла? — спрашиваю я, глядя прямо в глаза полковнику.

Он чуть прикрывает веки, устало потирает переносицу. Выглядит он неважно, словно не спал долгое время.

— Гипноз, — отвечает сдержанно. — Я нашел хорошего специалиста.

Я наклоняюсь вперед, чувствуя, как в висках начинает долбить.

— А если она все-таки вспомнит? Вы хотя бы представляете, какой откат ее ждет?

Полковник качает головой.

— Не вспомнит. И я надеюсь, что ты ей не скажешь.

Тяжелая пауза повисает между нами. Я провожу пальцами по татуировке на шее, вспоминая боль, агонию, ее испуганный взгляд, потерянный в темноте.

— Мне нравится ваша дочь. Очень. И я ей не враг, — выдыхаю я.

Полковник внимательно всматривается в меня, ищет в моих словах обман. Потом опирается локтями на стол, понижает голос:

— Это не симпатия, Артём. Ты видишь в ней свою спасительницу. И только.

Я сжимаю челюсть, чувствую, как кровь бурлит в венах.

— Нет, — отвечаю твердо. — Вы ошибаетесь. Аня важна для меня и не потому, что она спасла мне жизнь.

Он молчит несколько секунд, потом его взгляд меняется – становится жестче, холоднее, будто он решает, продолжать или нет.

— Важна? — повторяет он, словно пробует слово на вкус. — Тогда, может, тебе будет интересно узнать кое-что еще.

Я напрягаюсь, всем телом подаюсь вперед.

Полковник выпрямляется в кресле и говорит очень спокойно, почти безучастно:

— Ты ведь помнишь, кто такой Василий Мазуров?

Я застываю. Сердце в груди сжимается в тугой узел.

— Помню, — отвечаю я.

Он прищуривается.

— Так вот, недавно он был проездом в этом городе.

Аня

Я стою перед зеркалом, перебирая летние платья. Кажется, ни одно не подходит под мое настроение. Хочется чего-то легкого, свободного, немного воздушного. Такого, как сегодня я сама.

Сессия сдана. Все! До осени можно не думать ни о зачетах, ни о кричащем голосе преподавателя по стилистике. Целых два месяца свободы, солнца, тепла. И, возможно... поцелуев.

Я улыбаюсь сама себе и открываю дверцу шкафа. За стопкой одежды лежит аккуратный конверт. Я вытаскиваю его и достаю портрет.

Артем нарисован мягким карандашом – полутени, тонкая штриховка, чуть скошенный взгляд. Мой недавний рисунок, живой и настоящий. Я подолгу смотрю на его губы, как будто он может мне что-то сказать. Глупо, но я держу этот лист в руках, как сокровище.

Мы не виделись уже три дня. Он пишет, что загружен: «куча подработок, Анюта, как вынырну, сразу к тебе». Я верю ему. Не потому что хочу, а потому что знаю, какой он. Артём не тот, кто врет. Он гордый, упрямый, такой весь правильный, даже когда молчит.

Правильный Тёмный. И мой.

Иногда я ловлю себя на том, что скучаю до легкой боли в груди. Особенно такое ощущается вечерами. Мне просто хочется прикоснуться к нему, к его длинным пальцам, услышать его тихий голос, когда он называет меня «Анюта», почувствовать его запах.

Мой телефон вибрирует на тумбочке, пришло сообщение от Ники:

«Ты идешь или опять будешь дома сидеть как влюбленный гриб?».

Я смеюсь и хочу убрать портрет Артёма обратно, но вдруг замираю. Провожу пальцем по линии его скул.

— Ты устал, знаю. Я подожду, — шепчу в воздух и улыбаюсь, словно он может меня видеть.

Затем я собираю волосы в высокий хвост. Натягиваю светло-желтое платье, то самое, в котором Артём сказал, что я «похожа на лимонное мороженое, но с шипучкой».

Сегодня будет обычная прогулка с Никой. Смех, селфи, кофе в бумажных стаканах. Но в глубине души теплится надежда, вдруг именно сегодня он появится. Вдруг напишет: «я рядом».

И я побегу. Да, без раздумий побегу.

Поправляю ремешок сумки и выхожу из комнаты. Вроде бы готова, но внутри все равно что-то щекочет, как легкий ток по коже. Настроение, как музыка в наушниках: чуть-чуть влюбленное.

На кухне хлопает дверца шкафа, и в проеме появляется папа. Складывает руки на груди, смотрит пристально, как будто я ему сейчас по стойке смирно должна отчитаться.

— Ты куда? — хмурится он.

— Я с Никой гулять, — стараюсь ответить спокойно, будто мне пять, а он проверяет, не украла ли я конфету со стола.

— Точно с Никой? — загадочно выгибает бровь.

Я сдерживаю недовольный вздох.

— Да.

— А тот парень с татуировками?

— Его зовут Артём, — говорю я и топаю к обувнице. — Он на работе.

— На работе? — переспрашивает папа, не веря моим словам.

— Да, пап, он много работает. У него три подработки.

Папа продолжает пристально наблюдать за мной.

— А как же тот… с первым поцелуем?

— Пааааап! — закатываю глаза, чувствуя, как уши начинают гореть.

Из спальни доносится голос мамы:

— Костя, прекрати допрашивать нашу дочь. Она уже взрослая!

Папа кивает в сторону моей сумки:

— Баллончик взяла?

— Взяла, — застегиваю новенькие босоножки и выпрямляюсь.

— Точно с Никой гулять?

— Точно.

Он смотрит долго, с этой своей отцовской смесью тревоги и внутреннего радара.

— Анна, держи голову на плечах.

— Слушаюсь, — улыбаюсь я, уже давно предугадав, что он скажет что-то такое.

Подхожу, целую его в щеку, потом заглядываю в спальню:

— Мам, я пошла!

— Хорошо, милая, будь осторожна.

И я вылетаю из квартиры, захлопываю за собой дверь, будто спасаюсь. Лифт медленный, но внутри все скручивается в предвкушении, потому что знаю: вечер только начинается.

И, может быть, все случится именно так, как я хочу.

Открываю подъездную дверь, и солнечный свет ударяет прямо в глаза. На секунду я щурюсь, а потом вижу машину, которая стоит прямо у входа, как будто ждет кого-то. И когда я делаю шаг вперед, из нее выходит Игорь. Челюсть сжата, руки в карманах.