У меня во рту вмиг пересыхает, и я опускаю взгляд на фото. Затем я медленно выдыхаю, а слова выходят сами.

— Да, я знаю их.

Специально выдерживаю паузу, чтобы дать себе время принять правильное решение.

— И я помню тот день, когда была сделана эта фотография.

Глаза Ани расширяются.

— Ты был тогда с нами? — еле слышно спрашивает она.

— Да. Я как раз делал это фото.

Между нами повисает молчание, тяжелое, как свинец.

Девчонка так и замирает: глаза расширены, губы чуть приоткрыты. А потом она шепчет:

— Но я не помню тебя. Расскажи, кто эти люди? Где сделана фотка?

Я устало вздыхаю и с прищуром смотрю на взволнованную Аню.

— Это был день рождения Маринки, — поворачиваю к ней фото и указываю пальцем на блондинку. — Ты тогда появилась в нашей компании впервые, тебя Маринка и привела. Не знаю где она тебя нашла и какие отношения вас связывали, но она называла тебя подружкой. Ты была тихая, почти ни с кем не разговаривала. Я даже имени твоего не запомнил, если честно. И пока ты не показала мне эту фотку, вообще думал, что не знал тебя раньше.

Замечаю, как она погружается в себя, пытается отыскать хоть кусочек воспоминания о том дне. Но уголки ее губ, ползущие вниз, говорят, что все безуспешно.

— Да уж, — глухо произносит она. — А как твой крестик оказался у меня?

Я замираю на секунду, ветер проносится по щеке.

Девчонка не давит, просто интересуется, искренне желает знать.

А правда кроется внутри. Та, которую нельзя говорить.

Ты нашла меня, маленькая моя, на обочине. В крови. В клочьях. Без одежды. И только крестик был при мне на шее, а ты вцепилась в него, будто он мог меня спасти.

В больнице мне сказали, что не было со мной никакого крестика. Я подумал, что он остался там, на окровавленной земле… Оказывается, он остался в твоих нежных руках и ты все это время зачем-то хранила его. Хоть и не знала (точнее не помнила!) кому он принадлежит.

Я сжимаю челюсть и вру.

— На днюхе Маринки я его потерял. Ты, видимо, нашла.

Она кивает. Не сразу, но кивает.

Фотография все еще в моих руках, я протягиваю ее обратно, желая освободиться от обжигающего чувства.

— Забери.

— Ты не хочешь оставить ее себе?

— Нет. Я и так все помню.

— А я нет, — разочарованно выдыхает она.

— Что ты помнишь? — спрашиваю я и стараюсь говорить спокойно, не давить.

Аня пожимает плечами, опускает взгляд. А потом медленно начинает идти вперед, я не отстаю.

Мы идем вдоль бетонной стены, что осталась от старой мельницы. Трещины, ржавые граффити, ветер гуляет между ребер железных конструкций.

Я слышу ее легкие и неуверенные шаги рядом, слышу дыхание. И чувствую, как напряжение между нами натянуто, как трос.

Я засовываю руки в карманы джинсов. Хочется курить, но потерплю.

Просто иду. С ней.

— Немного, — наконец-то отвечает девчонка. — Пятна. Эпизоды. Иногда они приходят во сне. Иногда в самых обычных ситуациях…

— В каких?

— Запахи, звуки, взгляды.

Она замолкает. Потом добавляет:

— Но как бы я не старалась, один год словно стерли из моей жизни. Иногда я боюсь, что совершила тогда что-то ужасное. Что я сделала кому-то больно, — дрожащим голосом признается она.

Я украдкой смотрю на нее. Она хрупкая в этом вечернем свете и слишком искренняя.

— Я не верю в случайности, — продолжает она. — Раньше верила. А теперь...

— Что изменилось?

Аня сжимает губы, потом все-таки выдыхает:

— Мой папа – военный. Когда мне исполнилось пятнадцать, его перевели в этот город. Но чем больше я думаю об этом, тем меньше верю в совпадение. Слишком уж все складывается. Переезд, новая школа, новые друзья. Все стерильно, как чистый лист. А память пустая. Как будто кто-то решил: хватит, начинаем с нуля.

Я киваю, будто просто слушаю. Но внутри все уже пульсирует.

Совпадений не бывает, я это давно понял.

Мы проходим мимо старой лестницы, ведущей на крышу разрушенного ангара. Аня идет медленно, снова что-то ищет в себе.

Я не хочу ей лгать, но если рассказать все сейчас, она может не выдержать.

А еще я боюсь, что когда она все вспомнит, то уйдет. Она будет видеть перед собой не обезбашенного парня, который не боится смерти. А изуродованного бедолагу, который поплатился за свою несчастную любовь.

Мы останавливаемся у бетонной стены. Тени падают на ее лицо, и мне вдруг становится невозможно дышать. Я не понимаю, как так вышло, что я смотрю на нее, и не могу насытиться. Словно все эти годы я был голоден.

Аня поднимает на меня глаза.

— Ты... странный, — шепчет она.

— Я знаю.

Я делаю шаг ближе, она не отходит. Еще шаг.

Теперь между нами почти нет воздуха. Только ее тонкое дыхание.

Я медленно поднимаю руку, трогаю ее щеку пальцами, девчонка не дергается. Но я чувствую, как внутри нее все дрожит.

— Я искал тебя, — говорю почти беззвучно.

— Зачем?

— Ты – единственное светлое воспоминание в моем изуродованном мире.

Я наклоняюсь к ней ближе, ее пушистые ресницы подрагивают. Я почти касаюсь ее губ. И тут она резко отшатывается.

— Прости. Я не могу.

И убегает.

А я остаюсь стоять на месте и смотрю ей вслед.

Но я даже не злюсь. Я ждал этого. Я же знал, что она сбежит.

Аня

— Ну, это был ад, — выдыхает Ника, сжимая в руке папку с набросками. — Этот препод точно ненавидит нас всех.

Мы выходим из университета. Прохладный воздух ударяет в лицо, я кутаюсь в синий вязаный кардиган. В небе свинцовые тучи, как будто его кто-то написал их углем.

— Он просто требовательный, — говорю я неуверенно. — И он прав. Мы сдаем композицию, это не «как-нибудь бы нарисовать». Тут все о смысле, о балансе и об идее.

— Да плевать! — фыркает Ника. — У меня в голове только паника. Какую, к черту, идею можно зашить в «Диалог эпох в архитектуре»? Мне семантику бы сдать.

Я улыбаюсь краем губ. У Ники талант: даже перед сессией превращать панику в стендап.

Мне бы в самый раз думать о предстоящей сессии, но в голове только мысли об Артёме. После разговора на мельнице какие-то полки моей памяти стали заполненными. Но все равно что-то внутри гложет, не дает полного умиротворения.

В ту ночь мы с подругой не спали. Ника в своей манере пытала меня о разговоре с Артёмом. И я решилась ей довериться, рассказала все, что помнила сама и все, что узнала от Артёма. Слава Богу, Ника не приняла меня за сумасшедшую и поверила моим словам.

— Ань, ты опять зависла? — спрашивает Ника, заглядывая в мое задумчивое лицо.

— Думаю про эскиз. Хочу попробовать архитектуру в стиле конструктивизма.

— Ага. Язык твой говорит «эскиз», а глаза – «Артём», — бурчит она и щурится. — Ты сама не своя последние дни. Он так и не появился?

— Нет, — тихо отвечаю я и вздыхаю.

После той ночи Артём исчез, а я никак не могу с ним связаться. Как будто все было не со мной или я себе нафантазировала.

Мы спускаемся по ступеням университета, Ника болтает о чем-то, кажется, про стипендию, но я снова ее не слушаю. Мои мысли, как всегда в последнее время, далеко отсюда. Где-то между мельницей, старым фото и взглядом, который все еще жжет меня изнутри.

— Ань, ты вообще со мной?

— А? Что?

— Ты точно не робот? — фыркает она и пихает меня плечом.

И тут перед нами вдруг вырастает незнакомый парень. Высокий, худощавый, в оливковой куртке и рюкзаком-коробом за спиной. Лицо спокойное, но глаза слишком внимательные. Он смотрит прямо на меня.

— Вы Аня Ермолова?

Я замираю. Ника делает полшага вперед, будто на случай, если надо будет дать в челюсть.

— Да-а-а, — произношу тихо.

Парень молча расстегивает рюкзак и достает горшок с живыми цветами.

— Это вам.

Я моргаю. Раз. Два. Три.

— Мне?

Парень ничего не объясняет, просто вручает мне тяжелый горшок.

— От кого? — быстрее меня спрашивает Ника, сузив глаза. — Что это за флористическая подстава?