— Я вижу, как тебе плохо, Аня, — цедит он сквозь стиснутые зубы. — Тебя чуть не вырвало!

Я делаю шаг, он пятится назад.

— Не подходи, — шепчет он. — Надо было показать тебе все это с самого начала. Тогда бы ты убежала быстро и без вопросов.

— Возможно, — я слегка киваю головой.

— Мне не нужна твоя жалость.

— Ее и не будет.

Я подхожу ближе, он снова отступает.

— Я боюсь, да, — признаюсь честно, сжимая пальцы в кулаки. — Но не тебя. Я боюсь потерять тебя.

Он зажмуривается, стискивает челюсть.

— Ты понятия не имеешь, каково это – каждый день смотреть на это… на себя… и думать, почему ты вообще выжил.

— Нет. Не имею. Но если ты подпустишь меня к себе, я постараюсь понять.

Я подхожу к нему, Артём стоит, как вкопанный.

— Сними футболку, — прошу тихо, глядя в его темные глаза.

— Нет, — твердо произносит он.

— Здесь и сейчас, Артём! Сними эту чертову футболку!

Сначала он медлит, а потом резко, будто бросает вызов самому себе, стягивает ткань через голову.

Футболка падает на пол, и я все вижу еще раз. Ярче, ближе, уже не во тьме чердака. Вижу кожу, которая больше не гладкая. Следы, изломы, шрамы как топография боли. Не может быть, что человек такое пережил и остался жив.

Я борюсь с собой.

Лицо горит. Грудь сдавлена, но я не отвожу взгляда. И мое сердце рвется на части. Сколько же он молчал, сколько прятал в себе, пытался все пережить один.

Я делаю еще шаг, Артём не двигается. Я осторожно целую его грудь, словно это священное место. Он сжимается.

— Не надо, Аня, — хрипит он.

Я поднимаю голову, смотрю ему прямо в глаза и говорю правду:

— Видеть тебя таким было страшно. Я не играю в храбрость, мне действительно стало плохо. Это шок. Это боль. Но знаешь, что страшнее всех этих шрамов? Потерять тебя. Потерять тебя навсегда, Артём. Ты выжил, но ты не живешь. Ты прячешься от мира, от меня. А я не хочу жить в мире, где нет тебя.

Его лицо меняется, уголки его губ кривятся в ухмылке.

Я еле-еле прикасаюсь подушечками пальцев к его животу. Он снова зажмуривается, готовится к боли. А я наклоняюсь и целую эти шрамы. Один. Второй. Третий. Все.

Он дышит тяжело, я чувствую, как трясутся его руки.

— Хватит, — шепчет он. — Анюта, ты не понимаешь, что творишь.

Я толкаю его в грудь, он опускается на потрепанный диван. Сажусь сверху лицом к лицу.

— Я понимаю. Я хочу заняться любовью со своим парнем. С тем, которого люблю. Который настоящий и который не идеальный.

Артём смотрит на меня, не доверяет.

— Нельзя? — спрашиваю шепотом прямо в его губы.

Аня

Я сижу на нем верхом, чувствуя, как дрожит подо мной его тело. Его руки будто не знают что делать: обнять меня или отстраниться. На лице – тревога и смирение, и это разбивает мне сердце.

— Я люблю тебя, — продолжаю шептать ему в губы.

— Анюта, — его голос охрип, — я люблю тебя больше жизни, ты это знаешь. Но я не уверен, что у меня получится. Я не хочу пугать тебя еще сильнее.

Я понимаю и принимаю его сомнение, страх и память, впитавшуюся в шрамы. Я смотрю на Артёма, как на огонь, в который хочется нырнуть, даже если знаешь, что обожжет.

— У нас все получится.

Он больше не отстраняется. Его руки осторожно ложатся на мою талию, словно делают это в первый раз. Я наклоняюсь, целую его губы, затем шею, плечи. Его кожа горячая, дыхание неровное, в груди гулко стучит сердце. Он весь как напряженная струна, на грани между сдержанностью и безумием.

Футболка давно отброшена, и теперь я вижу его татуировки полностью. Рисунки, которыми он будто бы закрыл уязвимость, вытатуировав себе доспехи.

Веду кончиками пальцев по изгибу черных линий, которые с предплечья скользят к ключицам. Закусываю губу и скольжу ниже, опускаюсь к груди.

Замечаю, как дергается кадык Артёма. Он на страже. И верно ли я поступаю, обрекая его на такие пытки? Он боится, что боль вернется, что он не справится, что я сбегу. Но мне так хочется, чтобы он наконец-то понял, что я не оставлю его.

Теперь я не отвожу взгляда. Да, сначала страх, шок, жалость, все одновременно обрушилось на меня лавиной. Но сейчас я смотрю на его живот не глазами девчонки, которая боится уродства, а глазами женщины, которая любит. Любит того, кто пережил ад и остался стоять.

Я касаюсь его осторожно, с благоговением, будто хочу стереть чужую жестокость своими ладонями. Он вздрагивает, но не от боли, а от того, что его касаются не из жалости, а из любви.

— Ты – самый красивый мужчина, которого я знала, — говорю я, целуя его в кончик носа. — Потому что ты выжил и потому что умеешь любить. Не всем это дано.

Артём прикрывает глаза. Его тело подо мной чуть расслабляется, словно он впервые позволил себе поверить в мои слова.

Начинаю медленно и аккуратно елозить на нем, трусь промежностью о его пах. Легкий трепет порхает бабочками внутри меня.

Под деревянным полом чердака кто-то смеется, кто-то кричит от радости, слышно, как включается очередная песня. Но нам все равно. Мы в отдельном мире, в двух метрах над вечеринкой, где воздух пахнет пылью, старыми книгами и новым началом.

Артём открывает глаза и нежно берет меня за лицо.

— Ты точно этого хочешь? — шепчет он. — Здесь? Сейчас?

— С тобой всегда, — отвечаю, обвивая его руками.

Мы сливаемся в поцелуе, неторопливом и чувственном. Пробуем друг друга заново, кончики языков встречаются и сразу же переплетаются.

Он проводит пальцами по моему позвоночнику медленно, рисует на мне узор. И каждый его жест, как признание. В каждой осторожной ласке – доверие.

А потом Артём срывается. Мы оба горим от желания.

Я ощущаю, как он возбуждается, чувствую, как сама намокаю.

Молниеносно соскочив с Артёма, я быстро стягиваю джинсы, следом – трусы. Он расстегивает свои джинсы, слегка привстает, стягивая черную плотную ткань к коленям.

Он поддерживает меня, когда я перекидываю ногу через его бедра. А потом мы одновременно стонем, когда я полностью сажусь на него. Чувство максимальной наполненности уносит в небеса.

— Не больно? — тихо спрашивает Артём.

— Нет, — я облизываю губы и начинаю неторопливо двигаться на нем.

— Хорошо, — шумно выдыхает он и целует меня в шею. — Черт, Анюта, как же в тебе хорошо.

Я крепко обнимаю Артёма за шею, приоткрываю рот и стону от наслаждения. Он утыкается носом мне в основание шеи, покрывает кожу поцелуями. Его ладони сжимают мои ягодицы, задают нужный темп. Пальцами зарываюсь в его волосы, щекой трусь о его висок, сдерживаю крики, которые рвутся из самой глубины души.

Запрокидываю голову назад, стону в потолок. Кончики моих распущенных волос щекочут кожу, Артём ловит их, собирает в хвост. Второй рукой он скользит по моей шее, кладет ее на мое плечо, заставляя опускаться на него до самого конца.

Мы впиваемся друг в друга с жадностью. Это что-то нереальное. Сумасшедшее и дикое. Но мне так хорошо, я чувствую, что скоро кончу.

Старый диван скрипит под нами, но мы не обращаем на него внимания. Нет ни страха, ни стыда, только тепло, дыхание, чувства, накрывшие с головой. Он бережный, он страстный. Я открываюсь ему вся: и телом, и душой. И он берет меня не как завоеватель, а как тот, кто всю жизнь ждал этой секунды.

Артём не прячет больше свое тело. Я не боюсь смотреть на него.

Потому что любовь – это не о гладкой коже. Это о том, кто остался, даже когда не было шансов. И о том, кто пришел, даже когда боялся.

И мы здесь. Вместе. На старом чердаке, посреди нашей хрупкой вселенной.

Аня

Мы бессовестно сбежали с вечеринки в честь дня рождения Артёма. Незаметно выскользнули из мастерской Пирата и приехали на квартиру.

Совесть нас совсем не мучает, всем там и без именинника уже хорошо. А нам так хочется побыть наедине.