Артем лежит на расстеленном диване животом вниз, засунув руки под подушку. Он голый по пояс, а его футболка теперь красуется на моем теле.

Его широкая спина наконец-то открыта, и я, замерев, рассматриваю его татуировки. Сложно не заметить мальчика на фоне темного неба. Мальчик худой, а из его лопаток торчат не крылья, а поломанные механизмы. Пружины, стержни, рваные провода, обвившие позвоночник, как змея.

У меня сердце сжимается, насколько точно это изображение похоже на Артёма. Под рисунком есть четкая готическая надпись, криво читаю ее вслух:

— Ex cineribus resurgam. Что это значит?

— Из пепла восстану.

Я сажусь верхом на его бедра и медленно провожу пальцем по нарисованному мальчику.

— Он такой одинокий, — шепчу сама себе под нос, не ожидая ответа.

Артём молчит, только плечи едва заметно напрягаются.

Я наклоняюсь и целую его прямо в черную тень рисунка. Сначала в плечо мальчика, потом чуть ниже, туда, где начинается его израненная спина. Мои губы касаются кожи осторожно, а пальцы медленно повторяют все линии.

— Но ты больше не один, — говорю тихо, глядя на татуировку.

А потом мой взгляд на пару секунд поднимается на тату в виде зеленых глаз.

Я глажу спину Артёма, чувствуя тепло живой кожи. Вижу, как механические крылья мальчика навсегда застыли в попытке взлететь, и понимаю, что хочу дать ему эти крылья обратно.

Я целую надпись «Ex cineribus resurgam». Артём чуть вздрагивает.

— Щекотно, Анют, — улыбается он в подушку.

— Щекотно? — усмехаюсь я и коварно скольжу пальцами к его ребрам. — И тут щекотно?

Только я прикасаюсь к его боку, как он ловит мою руку и тянет ее вверх.

— Ах ты ж ревнивый! — хохочу я, а в это время Артём мгновенно разворачивается подо мной, диван тихо скрипит.

Он притягивает меня ближе, и я, не сопротивляясь, опускаюсь на него. Его ладони обхватывают мое лицо, пальцы неторопливо скользят по щеке.

— С чего ты решила, что я ревнивый? — шепчет он.

— Так говорят. Если человек боится щекотки, то он ревнивый.

— Бред, — улыбается он и целует меня в губы.

— Значит, ты не ревнивый? — мычу ему в рот.

— До безумия ревнивый.

Мои губы впиваются в его губы, и поцелуй получается долгим, теплым, почти ленивым. Мы не спешим. Мир за стенами этой квартиры уже не существует.

Я чувствую, как его руки медленно проходят по моей спине, останавливаются у талии, потом чуть сильнее прижимают к себе. Наши дыхания перемешиваются, и от этого у меня кружится голова.

Он переворачивается так, что теперь я оказываюсь под ним. Но движения неторопливые и без резких рывков.

Его губы скользят от моего рта к шее, дальше к ключице. Я закрываю глаза, и внутри все скручивается, но одновременно внизу живота появляется тепло.

Я провожу рукой по его волосам, и он замирает, а потом трется щекой о мою ладонь.

— Я так ничего тебе и не подарила, — грустно вздыхаю я.

— Ты подарила мне себя, — его ладони скользят ниже, к моим бедрам, — это самый лучший подарок.

Артём целует меня так нежно, что у меня перехватывает дыхание. Поцелуи становятся глубже, горячее, но он все еще двигается медленно.

Я сама стягиваю с него джинсы, мои пальцы скользят по его коже, и он тихо выдыхает, наклоняется, чтобы снова коснуться моих губ. Его руки, его тепло – все это захватывает меня, и я перестаю различать, где заканчивается он и начинаюсь я.

Мы снова растворяемся друг в друге. В каждом движении плещется желание, но не жадность. Мы сбрасываем все, что мешает, и остаемся только мы, кожа к коже, дыхание к дыханию.

В какой-то момент я понимаю, что нас качает, как на волне, и эта волна несет нас все дальше, к самому краю. Внизу кто-то громко хлопает дверью, доносится смех с улицы, но все это так далеко, будто мы заперты в собственном мире, куда никто не сможет войти.

Когда мы одновременно достигаем пика наслаждения, Артём ложится рядом, прижимает меня к себе, и я слышу его рваное дыхание. Провожу ладонью по его груди, чувствую биение сердца.

— Артём, — тихо зову его, глядя на него снизу вверх.

— М? — он чуть приоткрывает глаза, его ресницы дрожат.

— Ты готов мне все рассказать? Рассказать кто это с тобой сделал?

Он молчит пару секунд, а потом медленно кивает.

Аня

Артём долго молчит. Смотрит в потолок и пальцами крутит мой локон. Я не тороплю. Я боюсь. Потому что знаю: сейчас он откроет дверь в ту часть своей жизни, куда никого не впускает.

А потом он садится, развернувшись ко мне лицом. Я сажусь напротив него.

— А ты уверена, что готова услышать все?

— Готова, — киваю без промедления, хотя внутри все сжимается от страха.

А выдержу ли я всей правды?

— Тогда я начну с самого начала. Помнишь то фото, что ты мне показывала?

— Помню.

— Там стоишь ты, Маринка, ее подруга Леля. И три пацана: старший брат Маринки – Никита, Васька, его ты видела в магазине, и Ярик.

Имя Марины режет по памяти. Всплывает мутный образ: заводная девчонка с ярко-розовыми ногтями.

— Мы с Маринкой мутили, — он переводит взгляд на стену, а я замечаю, как у него дергается уголок губ. — Наклевывалось что-то серьезное. Можно сказать, я даже начал в нее влюбляться.

Я чувствую, как у меня в груди поднимается странное, колючее чувство. Ревность? Нет. Это не про ревность. Это про то, что будет дальше.

— Однажды она вернулась домой под утро. Тусила с подружками в клубе, — он продолжает спокойно. — Ее отец тогда чуть ее не убил. Он был, — Артём делает паузу, сжимает кулак, — самым настоящим садистом. Вечно колотил их мать, когда Никита подрос, стал давать ему сдачи, если был в этот момент дома.

У меня в груди разрастается тяжелый ком.

— И знаешь, что эта мразь сказала своему отцу, чтобы выкрутиться? — он смотрит прямо на меня пронизывающим насквозь взглядом. — Что я ее изнасиловал в ту ночь.

Воздух в комнате становится густым, и я перестаю дышать.

— Я не прикасался к ней, Ань. Вообще. Даже пальцем ее не тронул, — тон его голоса повышается. — Но ей надо было, чтобы отец отвлекся на кого-то другого, и я оказался удобной мишенью.

Я чувствую, как у меня горят глаза. Он не плачет. Он держит себя в руках. А я вот не могу совладать с собой.

— Они все были моими друзьями, понимаешь? Я бы ради них в огонь полез. А в итоге – они поверили ей, а мне даже не дали возможности объясниться.

Он замолкает. И в этой тишине я слышу, как в нем гудит эта старая боль, словно ржавая рана под кожей.

Я хочу что-то сказать, но боюсь сломать этот хрупкий момент, когда он пускает меня в самое страшное.

Я вспоминаю смазанное фото, несколько пацанов, смеющихся в объектив. И от этой картинки внутри становится мерзко. Надо было давно ее сжечь.

— На следующую ночь ее брат, Никита, с остальными парнями выманил меня на разговор. Сказал, что надо срочно встретиться на стадионе. Я тогда не знал о поступке Маринки, мне никто не сказал, все вели себя, как обычно. И я пришел. — Артём на мгновение закрывает глаза. — А потом провал.

Я с трудом сглатываю.

— Очнулся я уже на заброшенной стройке. Руки скованы ржавыми цепями. Подвешен. Лицо в крови, я полностью голый. Эти ублюдки были не в себе, словно с катушек слетели. Все твердили, что я насильник, что они верят Маринке.

Он произносит ее имя с таким отвращением, будто это ядовитое слово, которое причиняет ему физическую боль.

— Я пытался сказать, что даже пальцем ее не тронул, что даже не видел ее в ту ночь. Но они меня не слушали. В их руках были ножи, результаты ты прекрасно видела.

У меня без остановки текут слезы, я даже их не стираю. Горло сжимает спазм, не давая нормально дышать. И я не знаю, как сказать ему, что от его слов меня одновременно разрывает и сжимает.

— В какой-то момент они вообще обезумили, хотели меня кастрировать. Не знаю, что перемкнуло в их затуманенных мозгах, но они не сделали этого. Зато распороли меня всего знатно. Я думал, что они мне кишки наружу вытащат и начнут с ними играться. Я не знаю, сколько времени они издевались, я то терял сознание, то просыпался. Но в больнице я оказался через пять дней после встречи на стадионе.