А этот, как уже я поняла – Вася, тоже поднимается. Его взгляд становится тяжелым, злобным, губы искривлены в насмешке.

— Как это ни за что? — он почти рычит. — Ты изнасиловал Маринку!

Я с трудом сглатываю, потому что в его голосе нет сомнения. Он верит в это.

— Я этого не делал! — Артём кричит так, что у меня по коже бегут мурашки. — Ее слово было против моего!

— Нет, — Вася прожигает взглядом яростного Артёма, а потом вдруг переводит взгляд на меня. — У нас был свидетель.

Мир вокруг замирает, все звуки будто глохнут. Я уже знаю, что он скажет, но мозг отказывается это принимать.

— Твоя милая Аннушка была тем свидетелем.

У меня в груди все ломается, все внутренности словно срываются в бездну.

Сердце бьется так громко, что я почти не слышу собственного дыхания. Голова кружится. Я хватаюсь за край стола, иначе просто упаду.

— Ч-что? — шепчу я.

Артём резко поворачивается ко мне. Его глаза дикие и полные боли. Он будто ищет в моем лице правду.

А я… я не знаю, как дышать.

— Да, да, — Вася давит, наслаждаясь каждой секундой. Его голос режет по живому. — А ты как думаешь, почему Никита поверил? Думаешь, слова его сестры-шлюхи имели значение? Нет. Только когда Аня подтвердила, что видела, как ты затаскивал Маринку в подъезд… Только когда она сказала, что потом забирала ее оттуда всю использованную, только тогда Никита и слетел с катушек.

У меня мир рушится. Я не дышу. Не моргаю. Голова гудит так, будто кто-то стучит молотком по темечку. Все тело ватное. Сердце в пятках, и я не чувствую пола под ногами. В ушах звон. Слова Ваcи врезаются в меня, как ножи.

Я? Я это сказала? Но я не помню.

Я ничего не помню!!!

Артём молчит. Его губы дрожат, глаза полны такой боли, что меня выворачивает изнутри. И в этих глазах я замечаю слезы. Настоящие. Мужские. Отчаяние. Разочарование. И он уходит, отталкивая от себя соседний стул. Просто отворачивается и идет прочь, будто я для него больше не существую.

— Артём! — я срываюсь с места, бегу за ним, ноги путаются. — Я такого не говорила!

Он останавливается и медленно оборачивается. Его ладони сжимаются на моих плечах, сильные и горячие. Он стискивает пальцы так крепко, что мне становится больно.

— Ты помнишь это? — хрипит он, глядя прямо мне в душу.

Я качаю головой, дыхание сбито, голос хрипит:

— Нет! Я не помню.

Он смотрит еще секунду, и в его глазах разрастается пропасть.

— Тогда что мне с этим делать, Аня? — его голос дрожит. — Что мне с этим дерьмом делать???!!!

Я хватаюсь за его руки, смотрю на него умоляюще.

— Я не помню, но я знаю себя. Я бы не сказала такого. Я клянусь!

Артём рвано вздыхает, и вдруг на повышенных тонах, почти с криком произносит:

— Да откуда такая уверенность?!! Ты понимаешь, что ты натворила?

Люди вокруг замерли, следят за нами, как будто смотрят сериал. Но мой мир сузился только до Артёма. Я хочу достучаться до него.

— Не иди за мной, — резко бросает он и отталкивает меня, будто боится сломаться прямо здесь.

И уходит.

А я стою посреди веранды, слезы катятся из глаз, дыхание сбивается, в груди пустота. Кажется, еще шаг, и я упаду.

И тишина.

Даже смех со стороны кафе не звучит больше.

Я плачу беззвучно и чувствую, что теряю Поцелованного Тьмой.

Аня

Я стою напротив нашей квартиры. Сердце бьется так, что звуки гулко отдаются в висках. Делаю решительный шаг вперед и стучу в дверь.

— Артём, открой, пожалуйста, — я словно умоляю о последнем шансе. — Это не правда… Я не могла… Я ведь не умею врать, только открой.

Тишина. За дверью ничего. Ни шагов, ни дыхания.

Я снова стучу, сильнее, уже ладонями, кулаками, мне больно, но я не останавливаюсь.

— Артём! Ты слышишь меня?!

В горле сухо, глаза горят от слез, я шмыгаю носом, впиваюсь в дверную ручку и тяну, тяну, будто смогу ее вырвать.

И вдруг приоткрывается соседняя дверь. На пороге появляется женщина в халате, с мягкими глазами, но смотрит на меня с жалостью, от которой хочется кричать.

— Здравствуйте, — тихо говорю я, чуть разворачиваясь к ней. — А вы Артёма не видели?

Она вздыхает и протягивает мне ключи.

— Он заходил минут десять назад, — произносит спокойно, но каждое слово падает на меня, как кирпич. — Сказал, чтобы вы собрали свои вещи, и ключ мне вернули. Он больше не будет снимать эту квартиру.

У меня подкашиваются ноги. Ключи дребезжат в руках, будто чужие. Слова обжигают хуже огня.

Собери вещи. Верни ключ. Все.

Я моргаю, а слезы сами катятся по щекам, горячие и соленые. Соседка что-то говорит еще, но я не слышу. В груди разрастается холодная и черная дыра.

Я опираюсь лбом о дверь, крепко зажимаю кулаки, прижимаю ключи к груди, будто они последнее, что осталось от него. Последнее, чего он касался.

— Нет, — шепчу, едва слышно. — Нет, нет, нет…

Слезы душат, дыхание сбивается, я всхлипываю в пустой коридор, и мне кажется, что стены давят. Он вычеркнул меня. Вырвал из своей жизни, будто я никогда в ней не была.

Я не могу поверить. Только вчера он смотрел на меня так, словно я его спасение. Только вчера его руки были моей крепостью. И вот теперь я стою одна с ключами, которые ничего больше не открывают.

В груди боль такая, что я хватаюсь рукой за сердце, боюсь, что оно не выдержит.

Квартира встречает меня пустотой. На полке нет его дезодорантов, нет его футболки на спинке стула. В ванной тоже пусто, даже зубная щетка исчезла.

Артём собрался быстро, как будто вырвал себя из этих стен, стараясь не оставить ничего.

Я смотрю на свою половину шкафа: пара футболок, джинсы, косметичка, книги. Все это умещается в маленькую сумку. Я собираю вещи машинально, пальцы дрожат. Слезы капают на ткань, но я не вытираю их.

Когда закрываю за собой дверь, отдаю соседке ключи и ухожу, не оглядываясь.

На выходе из подъезда мой взгляд цепляется за мусорные баки.

И там…

Я замираю.

Мой белый плюшевый медведь! Тот самый, что Артём подарил мне. У него теперь порвана мордочка, вата торчит наружу.

Вот и Потапыч пострадал.

Дома меня встречает мама. Ее глаза сразу полны тревоги, она прижимает меня к себе.

— Доченька, что случилось? — ее голос мягкий, а я только шепчу сквозь рыдания.

— Он ушел… он ушел от меня…

Мама гладит меня по волосам, шепчет что-то утешающее, но слова проходят мимо.

И тут раздается голос отца. Резкий и холодный, как нож.

— Ты что, беременна?

Я вздрагиваю и поворачиваю голову в сторону родительской спальни.

— Нет! — кричу, глотая слезы, и убегаю в свою комнату, хлопнув дверью.

Бросаюсь на кровать, дрожащими пальцами снова набираю номер Артёма.

В сотый раз абонент недоступен.

— Артём, — шепчу в подушку, — пожалуйста, поговори со мной.

Только гудки в моей голове, и они бьют по нервам, как молотки.

Я лежу лицом в подушку, кажется, от боли я сойду с ума.

Раздается тихий стук в дверь, я не реагирую. И все равно дверь осторожно открывается.

— Анечка, — тихо зовет меня мама.

Она заходит в комнату с подносом, на котором дымится кружка чая. Запах мяты и мелиссы разливается по комнате. Мама ставит чашку на столик, садится рядом.

— Попей, станет легче, — шепчет она.

Я только качаю головой и сильнее утыкаюсь в подушку.

Мама не настаивает. Она гладит меня по волосам, медленно и нежно.

— Я не буду спрашивать, что случилось, но я рядом. Ты можешь просто поплакать.

Все, что я держала в себе, вырывается наружу. Я утыкаюсь лицом в ее колени, слезы текут ручьями, а она обнимает меня, баюкает, как маленькую.

— Все будет хорошо, доченька, — повторяет мама. — Даже если сейчас кажется, что мир рушится. Даже если сердце болит так, что дышать трудно. Все равно будет свет.

Я всхлипываю, пальцы сжимаются на ее мягком халате.