Он спокойно подходит к кровати и садится рядом со мной. Матрас немного пружинит под его тяжестью, и я невольно отодвигаюсь, чтобы ему было удобно.

— Все хорошо? — спрашивает он усталым тоном.

— Угу. Все нормально.

Папа лезет в карман своих штанов и достает что-то небольшое и продольное, кладет мне «это» на колени.

Я тяжело вздыхаю и за малым удерживаюсь, чтобы не цокнуть.

Перцовый баллончик.

— Па-а-а-ап, — тяну я с жалобной улыбкой. — Ты серьезно?

— Серьезно, — чеканит он. — Всегда носи его с собой.

— Зачем?

Он смотрит прямо на меня.

— Потому что город – не сказка, Ань.

— Я уже не маленькая, — тихо говорю я.

— Знаю, — он чуть хмурится, потом проводит ладонью по своему лицу. — Именно поэтому и страшнее.

Папа смотрит на меня долго, потом отводит взгляд.

— Ты у меня одна, — произносит почти шепотом. — И я не могу все проконтролировать. Хоть и хочется.

Он не из тех, кто будет душить опекой, но если что-то случится, мой папа первым встанет между мной и бедой. Я это знаю.

Я беру баллончик, верчу его в руках.

— Ладно, буду носить. Только я и пользоваться им не умею.

— Тут все просто. Здесь есть инструкция по применению. Но запомни одно: распылять на расстоянии вытянутой руки.

Папа демонстративно показывает как.

— И не балуйся с ним. Используй только по назначению. Например, если кто-то полезет к тебе… с поцелуем.

— Пап! — я вскидываю голову, а он улыбается, как будто специально подловил меня.

Мои щеки начинают пылать.

— Все, все, — он поднимает руки, сдается. — Больше не буду. Просто будь осторожна, хорошо?

— Обещаю, — киваю я.

Папа встает, ласково и быстро поглаживает меня по голове.

— Спокойной ночи, Анна.

— И тебе, пап.

Когда он уходит и закрывает дверь, я еще несколько секунд держу в руках перцовый баллончик. Потом кладу его в рюкзак, прямо в передний карман. Там, где кошелек и ключи. Потому что знаю, если он просит, значит, все не просто так.

Параллельно я слушаю, как папа уходит по коридору, тихо и по-военному. Щелкает выключатель в кухне, мама, наверное, накрывает ему ужин. У них слаженный тыл.

А я медленно поднимаюсь, и снова пододвигаю стул к шкафу. Забираюсь, тянусь. Коробка снова в моих руках. Черная и немного пыльная.

Девичьи секретики.

Я осторожно опускаюсь на пол, сажусь, подогнув ноги под себя. Открываю крышку.

В нос ударяет запах, немного пыли, немного прошлого.

Сверху – заколки, какие-то совсем детские. Резинка с плюшевым медвежонком.

Зачем я это храню?

Кусочек засохшей розы, перевязанной ниткой. Жетон из фотокабинки. Сломанный браслет из бисера, который мне подарили в лагере, квиток от билета.

Я улыбаюсь. Перебираю каждую вещицу с нежностью и трепетными воспоминаниями.

Ничего из этого не имеет смысла, но имеет вкус. Вкус чего-то... потерянного.

Я копаю глубже.

На дне лежит фотография. Цвет слегка выцвел. Лица чуть размыты.

На ней – я, мне тут четырнадцать. Точнее... я так думаю.

Рядом стоят пятеро ребят: две девчонки и три мальчика. Все улыбаются. Все молодые.

Провожу пальцем по лицу одной девушки, потом поглаживаю парня в капюшоне.

Откладываю фото, взгляд падает на маленький бархатный мешочек. Я развязываю шнурок.

Мне на ладошку вываливается слегка почерневший серебряный крестик. Цепочка чуть спуталась. Я осторожно распутываю ее, почему-то не хочу, чтобы она порвалась.

На обратной стороне крестика нанесена гравировка. Изогнутыми, чуть неуверенными буквами.

«Моему ангелу Артёму».

Я замираю, холод ползет по спине. Я никогда не носила этот крестик.

Гипнотизирую его, словно он сейчас что-то скажет. Словно в моей памяти что-то вспыхнет.

Я сжимаю крестик в ладони. Сильно. До белых костяшек.

Он молчит, а у меня в голове – белый шум.

Артём

Ночь воняет сыростью и бензином.

Я иду по узкой улице, черные берцы вязнут в грязи. Здесь даже фонари светят тускло, будто боятся осветить лишнее. Свидетели в таких подворотнях ни к чему.

За поворотом показывается крыло ржавого козырька над подвалом, дверь с облупленной краской и запахом железа, крови и сигарет.

Место, где пахнет злостью, где стены слышали стоны боли и хруст костей.

Я толкаю дверь плечом, старые петли гнусаво поскрипывают.

Прохожу мимо высоченных амбалов, каждый провожает меня хмурым взглядом.

В полумраке сидит Боров. Лысая башка, толстые пальцы обвивают стакан с виски. Щеки обвисли, а глаза острые.

— Живучий, блядь, — хрипит он, не поднимаясь с широкого кресла. — Ты у меня в клетке чуть не сдох.

Он делает короткий глоток, смотрит на меня поверх стакана.

— Знаешь, какие проблемы у меня могли быть?

Я скидываю с головы капюшон, мое лицо все еще разбито после боя.

Плевать.

— Да ладно, не было же, — подхожу ближе.

— Не было, — скалится Боров. — Чем обязан?

— Мне нужно найти одну девчонку, она была на моем бое с Костоломом.

Повисает молчание. Я смотрю мужику в глаза, он буравит меня в ответ. В помещении слышно, как трещит масляной обогреватель.

— У тебя ебанутый вкус, если ты баб на боях ищешь, — бурчит Боров. — Только ты че думаешь, я билеты по паспортам продаю? Мне че, базу данных составлять на каждого, кто приходит смотреть, как вы себе здоровье подрываете?

Боров ставит стакан на стол, но не спускает с меня взгляда.

— Ты после удара окончательно кукухой поехал?

— Мне нужно, — с нажимом произношу я.

Боров медленно и тяжело встает. Его тень ползет по стене, как зверь в клетке.

— И че ты хочешь от меня? Думаешь, я тебя на нее выведу? А если она несовершеннолетняя?

— Она не ребенок.

По моим подсчетам ей уже есть восемнадцать…

Я сжимаю кулак. Горит где-то в груди.

— Она… Она не отсюда.

Боров громко ржет. Плевок под ноги.

— Не отсюда. Ты, может, и сам не отсюда? Из другого мира, да?

Мужик вдруг замирает, подозрительно щурится, приподнимая свои обвисшие щеки.

— Ты че, влюбился?

Я молчу. Потому что не знаю, как назвать то, что гложет меня изнутри.

Это даже не чувство. Это дыра.

И только ее лицо, как спасательный круг в этом холодном чертовом болоте.

— Ладно, — вздыхает Боров, подходит к ящику, достает пачку старых флешек. — У меня есть видео с того боя. Посмотри. Если повезет, сам найдешь.

Он бросает мне флешку в грудь, я резко ловлю ее одной рукой.

— Но если придет кто-то с вопросами, я тебя не знаю.

— И ты меня никогда не знал.

Я выхожу обратно в ночь. Холод хватает за горло, но во мне кипит.

Я найду ее.

Город мне в этом не помеха. Люди – не преграда.

Приезжаю к себе. Обитаю я в небольшой комнате в коммуналке. Тут не задают лишних вопросов, и соседи за солью не приходят. Все живут своими проблемами, трудностями и мало кого заботит, кто сидит за стенкой. Лишь бы была тишина и покой.

Флешка старая, жалобно трещит, когда я вставляю ее в свой допотопный ноут.

У меня глухо, темно и только экран освещает комнату.

Картинка с камеры дрожит. Снято с верхнего ряда, где зрители – просто тени и силуэты.

Я мотаю вперед. Торможу. Перематываю опять.

Каждое лицо, как игла в вену. Не то. Не она.

Потираю уставшие глаза и вновь пялюсь в экран.

Потом резко – стоп.

Дергает в груди, я наклоняюсь ближе.

Она.

Девчонка стоит у металлической решетки, лицо наполовину повернуто, глаз четко не видно, съемка чуть смазана. Но все мои прогнившие внутренности кричат, что это она. Вокруг сотни людей, но она стоит почему-то одна.

Взгляд пронзает через объектив.

Будто через меня. Сквозь меня.

Секунда. Полсекунды.

И тут мои глаза опускаются ниже. Мужская рука берет ее за запястье.

Уверенно, привычно. Знает, что делает. Как будто она – его.