— То есть ты бродила в лесу одна, в тёмное время суток, зимой, — уточнил Рейнольд, — просто так? У тебя плохо выходит врать, Мия.

Я стыдливо опустила голову — никогда не умела лгать с непроницаемым лицом. Сказать ему правду? Но не посчитает ли он меня сумасшедшей? Голос, который привёл меня в Дикий лес, точно не принадлежал Рейнольду.

— Ну, просто я хотела срубить там ёлку. И пошла я туда днём, а не ночью, просто заблудилась. Совсем чуть-чуть, самую капельку.

Рейнольд достал что-то из-под плаща и бросил на пол.

— Я нашёл твои вещи возле стены. Среди них не было топора. Ведь ты не собиралась выкручивать ель из земли с корнем, надеюсь?

Я, конечно, узнала свой рюкзак, про который благополучно забыла, когда увидела огонёк. Как теперь выкручиваться будешь, Мия?

— Топор потерялся, — продолжила врать я. — Ещё до стены.

— Допустим, — сделал вид, что поверил, Рейнольд. — И тебя не насторожила стена посреди леса? Зачем ты вообще до неё дотронулась?

— Дотронулась и дотронулась, — пожала плечами я. — Из любопытства.

— Любопытный ахтари задержался в портале, — пробормотал Рейнольд.

— Что?

— Так говорят в Междумирье про слишком любопытных.

— Ясно. У нас есть поговорка: любопытной Варваре на базаре нос оторвали. А кто такие ах-та-ри? — я произнесла незнакомое слово по слогам.

— Ахтари — это мы. То есть теперь только я, — поправился Рейнольд, и его голубые глаза на миг затуманились.

— А куда делись остальные? — тихо спросила я, уже догадываясь, чтО услышу в ответ.

— Исчезли, умерли, я не знаю. Только однажды я остался совсем один, вот и всё. И не надо так на меня смотреть, я уже привык.

Он что, увидел в моём взгляде жалость?

Рейнольд подошёл к камину, поворошил угли кочергой.

— Ну вот, Мия, что получается. Обратный проход через Барьер невозможен. А зал с порталами заблокирован, так что вернуться домой ты не сможешь. В ближайшее время или вообще, не знаю. И, видимо, нам придётся жить тут вдвоём. Ты можешь занять любую комнату на верхнем этаже. Так что располагайся и будь как дома, или как там у вас говорят. Кстати, не забудь забрать из моей комнаты свою одежду.

Закончив этот длинный монолог, Рейнольд покинул спальню, эффектно взмахнув на прощание плащом. Вот так просто ушёл, не посочуствовав, не приободрив меня хоть немного. Я даже растерялась — он сказал, что я здесь навсегда. Я никогда больше не увижу папу, друзей и даже родную планету.

Хотелось плакать, но я запретила себе раскисать. Выберу себе комнату, отдохну, а там будет видно.

Новогодняя ночь, должно быть, подходила к концу, но я понятия не имела, сколько сейчас времени. Странно, но, повинуясь зову голоса, я не взяла мобильник, а в доме часов я не увидела. И, наверное, сейчас это совсем не важно.

Взяв в охапку шубу, толстовку и джинсы, я вышла в коридор. Он встретил меня мёртвой тишиной, словно дом, приютив меня, решил погрузиться в кому. Я остановилась в нерешительности, боясь потревожить его покой, и вдруг дверь с левой стороны коридора, в самом конце, медленно растворилась со скрипом, словно приглашая войти внутрь.

Я любезно приняла приглашение, тем более что сил искать другое помещение не было.

Это оказалась просторная комната с окном в пол и маленьким французским балконом снаружи. У окна притулились стул с резной спинкой и круглый столик с подсвечником в виде совы, сидящей на ветке. Две свечи пристроились на подставках слева и справа от совы, освещая часть комнаты возле стола и бросая таинственные тени по углам.

Стена слева от входной двери была занята камином и креслом, стена справа — бельевым шкафом, правда, пустым, с металлическими крючками вместо вешалок. Центр помещения занимала кровать под балдахином, с шёлковыми простынями и кучей подушек в кружевных наволочках. Я мельком отметила обои в мелкий голубой цветок и ковёр на полу с искусно вытканными оранжевыми розами.

Повесила шубу в шкаф, а джинсы и толстовку аккуратно сложила на стул. Ничего, жить можно, вот только натопить надо, а то холодно.

Дрова были сложены горкой возле камина, а на каминной полке обнаружились спички. Я разожгла огонь, посидела пару минут в кресле, слушая треск пламени, и легла в постель в том же платье, в котором ходила (да и не во что было переодеться ко сну).

Переживания и усталость утомили меня, и я заснула мгновенно. Мне казалось, что спала я секунду-другую, не больше, но проснулась я отдохнувшей и выспавшейся.

Выспаться-то я выспалась, но проблемы никуда не делись. Я в Междумирье, где за окном всегда снег и солнце никогда не сменяет луну. Пожалуй, я ещё не скоро привыкну к постоянной темноте. Наверное, это как жить на Крайнем Севере в полярную ночь.

О том, что не вернусь домой, я старалась вовсе не думать. Изменить ничего нельзя, значит, нужно приспособиться к обстоятельствам. Если буду занята делами, для печали не останется места.

Огонь в камине за ночь потух, и комната дышала прохладой. Вчера я забыла потушить свечи перед сном, и от них остались лишь крошечные огарки. Только луна освещала комнату таинственным серебряным светом.

Прежде всего я заново разожгла камин, потом осмотрелась в поисках рукомойника, но его не было. Как же умываются в Междумирье, неужели ходят грязными? Впрочем, кроме умывальника, не хватало ещё многих вещей — например, одежды (ну в самом деле, разве может молодая девушка обойтись всего одним старомодным платьем), расчёски, мыла и зубной щётки и, конечно, зеркала. Я привыкла расчёсывать волосы, глядя на своё отражение.

Надо будет спросить у Рейнольда, а пока хорошо бы поесть — желудок урчал от голода.

Тут я вспомнила, что припасов-то на кухне почти и нет. Может, у хозяина где-нибудь припрятана и нормальная еда?

Я пригладила руками спутанные волосы и пошла к Рейнольду. Дверь в комнату, где я вчера куталась в одеяло, была приоткрыта. Рейнольд сидел у камина в белой то ли рубашке, то ли тунике до середины бедра и обтягивающих штанах светло-коричневого цвета. Он казался то ли задумчивым, то ли печальным. Я постучала и вошла.

— Доброе утро, если можно так сказать. Я хотела спросить, а чем мы будем завтракать?

Он медленно повернул голову в мою сторону, словно не узнал, потом понимающе кивнул.

— Ах да, ты теперь тоже тут живешь. Ты что-то говорила про завтрак?

— Ну да. Там, на кухне, только жёлуди, я проверяла. Чем ты вообще питаешься?

Рейнольд пожал плечами.

— Не помню. Наверное, их и ем.

— Я тебя, возможно, удивлю, но люди любят более разнообразную пищу.

— Ну да, наверное. Поищи что-нибудь там, в кладовке. Может, консервы остались. И закрой, пожалуйста, дверь с той стороны.

— Но… — возразила я.

— Иди, Мия, мне сейчас не до тебя.

Вот так, значит. У него, понимаешь ли, гостья, а кормить её никто не собирается. Ладно, накормлю себя сама, знать бы только чем.

Очень быстро я выяснила, что кладовка пуста, как эклеры без крема. В раздумье зашла на кухню, уставилась на сушёные грибы — есть-то их, конечно, можно, но они же некалорийные совсем. Так, чего доброго, и ноги протянешь. И получится, что голос меня позвал в Междумирье, чтобы уморить с голоду.

— Знаешь что, — буркнула я недовольно, — если ты меня привёл, хотя бы накорми. Я не ахтари, чтобы желудями питаться.

Я сказала эти слова, глядя на стену напротив кухонных шкафчиков. Внезапно под самым потолком на стене появились две выпуклости, подозрительно похожие на гигантские брови, далее под ними обозначились ямы-глаза, а внизу оскал огромного рта. Всё вместе походило на плохо вылепленную ребёнком из пластилина рожицу. Точка-точка, запятая, вышла рожица кривая, или в моём случае пугающий житель Междумирья, который подмигивал мне и ухмылялся беззубой улыбкой.

Я хотела закричать, но горло, казалось, сдавили тисками, и звука не было. Медленно я отступила назад, подальше от страшной рожи, упёрлась в шкафы и остановилась.

— Кт-то т-ты? — заикаясь, выдавила я из себя.